А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Наволочкин НиколайНагишкин ДмитрийНикитин ВалентинНиколашина АлександраНеменко ЕленаНефедьев Виталий

Николашина Александра

Николашина А.

НИКОЛАШИНА Александра Викторовна

Родилась 19 апреля 1948 г. в Хабаровске. Училась на худграфе педагогического института, на заочном отделении журналистики ДВГУ. Писать прозу начала в 1986 г. Первая публикация — рассказы «Картина сентября» и «Никчемная жизнь Изабеллы Туркиной», напечатанные в 1989 г. Автор книги «Поживите без меня».

Член Союза писателей России. Живет в Хабаровске.

«НА СРЕБРО-РОЗОВЫХ КОНЯХ, НА ЗЛАТОЗАРНОМ ФАЭТОНЕ»

Добрая судьба явила человеку крайнюю милость: он не успел испугаться.

Только намек на смертный ужас ощутил Вадим Александрович, доцент кафедры научного коммунизма, когда не увидел — он его так и не увидел, — а лишь почувствовал беззащитным своим затылком горячее дыхание сумасшедшего автобуса. И все. В следующую секунду бессмертная душа доцента без боли и гнева и даже без особого любопытства, но с некоторым все же недоумением увидела с высоты, как падает на асфальт обмякшее тело Вадима Александровича, как бегут со всех сторон к перекрестку люди, как качается из стороны в сторону, точно пьяный, водитель желтого служебного автобуса — а, может, он и правда пьяный? «Потрубит теперь годика четыре по лагерям»,- подумал Вадим Александрович без всякого злорадства, как о чем-то совершенно постороннем, ибо все происходившее внизу не имело уже к нему никакого отношения.

… А на земле-то и всегда недоставало веселья, поэтому смерть Вадима Александровича лишь добавила хлопот и неприятностей и без того замордованным жизнью людям. Во-первых, охнула у телефона жена, закричала припадочно: «Неправда!», хоть, честно сказать, жили они пятнадцать лет как кошка с собакой, и Вадим Александрович даже грозился иногда повеситься. Разумеется, он не настолько был псих, чтобы в самом деле вешаться, он и в мыслях ничего подобного не держал, просто заметил однажды, что, брякнутые сгоряча, эти слова усмирили его перешницу примерно на месяц. К сожалению, ему не хватило выдержки или ума, чтобы не пользоваться однажды найденным удачным средством слишком часто. На тридцатый или сороковой посул расстаться с жизнью жена ответила хладнокровно: «Вешайся».

И все-таки она заплакала у телефона и закричала : «Неправда!» Все же он был не посторонний человек, хоть и ненавидимый, но отчасти как бы и любимый. Все же она о нем заботилась — варила, рубашки стирала, лечила, когда он страдал радикулитом. Бранилась, правда, и когда лечила, и когда стирала, и когда варила, но ведь делала же, не уклонялась!

Пока жену отпаивали волокардином, у ректора собралось партийное бюро, оно же исполняло обычно роль похоронной команды.
— Как это все не вовремя, — сказал ректор и побарабанил пальцами по столу.- Я завтра должен в Москву лететь.
— Да, — желчно засмеялся проректор.
— Что Вадиму Александровичу было с вами сроков не согласовать?

И, ругая в душе ректора черными словами — всегда-то он ухитрится переложить на него неприятные обязанности! — принялся за дело. Перво-наперво он вызвал с кафедры научного коммунизма молодого преподавателя Сергея Ивановича и назначил его ответственным за похоронную кампанию.
— Почему же я? — робко попытался защититься Сергей Иванович.
— Я ни разу в жизни никого не хоронил. Я не знаю, как это делается.
— Не беда. Нехитрая наука, — утешил его Геннадий Семенович.
— Вы человек молодой, энергичный, вдобавок коллега, кому же, как не вам?

Да не расстраивайтесь, мы вам помогать будем. Вот Галина Андриановна,- кивнул проректор на председателя месткома, полную даму, крашенную в модный сизый цвет,- насчет живых роз договорится, почетным караулом займется военрук, так что остается немного. Значит так: я пока напишу некролог, а вы поезжайте на кладбище. Завтра могила должна быть готова. И гроб. И само собою — венки. Машина в вашем распоряжении. Желаю удачи!

Сергей Иванович, совершенно удрученный свалившейся на него докукой, поплелся к машине. Он давно уже заметил, что люди, общаясь с ним, неизменно выбирают формулу «ты пока, а я пока». «Ты свари кофе, а я пока накрашусь»,- говорит по утрам жена. И так это у нее искренне, естественно получается, что и возразить вроде нечего. Или: «Я пока схожу в парикмахерскую, а ты с Витькой погуляй, да зайдите в магазин, картошки купите». Ну ладно, что с жены взять? Женская логика всем известна. Но вот и Геннадий Семенович безошибочно выбрал, к кому обратиться: ты пока съезди на кладбище, а я тем временем некролог напишу. Нравятся ему эти «ты пока, а я пока»! Нашли идиота. Но делать было нечего — пришлось Сергею Ивановичу пройти все круги кладбищенского ада: и гроб выколачивать, и венки, и взятки давать пьяным могильщикам, и даже забирать покойника из морга. Бедняга постарел за три дня на десять лет. А жена Вадима Александровича сделала вывод, что он был лучшим и единственным другом ее нелюбимого, но отчасти как бы и немного любимого мужа.

А бессмертная душа Вадима Александровича, невидимая и неосязаемая, летела меж тем в сверкающем пространстве, и это было очень похоже на сон, часто мучивший доцента при жизни. Ему снилось время от времени, что он — нейтрино или какая-то другая мельчайшая частица (Вадим Александрович плохо разбирался в физике), и бытие его заключается в стремительном движении через космос. После такого сна Вадим Александрович восставал обычно разбитым, с омерзительным вкусом жеваной резины во рту и отчаянным сердцебиением. Так что сон из будущего был неприятен, даже кошмарен, но, став реальностью, он утратил тягостные черты — осталось только ощущение полета, свободы и гармонии. И еще открылось ему огромное, недоступное смертному уму знание. Вадим Александрович понял вдруг, что ему известны все люди на земле, и не только нынешние ее обитатели, но и те, что жили раньше, от сотворения мира, и те, кто будут жить после, и судьбы их стали ему ведомы, и предназначение в жизни, и тайные мысли, но самое удивительное тут было то, что он нисколько своему знанию не удивился. Не прах есмь, ликуя, прозрел Вадим Александрович, а Высший разум. Из него вышли, к нему и вернемся.

Среди сонма человеческих душ различил он с высоты одну, родную, в этой вселенной предназначенную только ему. Вадим Александрович разминулся с нею при жизни. Женщина работала экскурсоводом в Иркутском музее декабристов, и Вадим Александрович, приехавший в этот город на какой-то семинар, целый час внимал ее голосу и видел ее лицо, и что-то даже смутно забрезжило тогда в его мозгу, что-то дрогнуло в сердце, но экскурсия закончилась, женщина попрощалась и ушла, и Вадим Александрович не побежал за ней вслед. Он ограничился тем, что сказал коллеге: «Вы обратили внимание, какой у нее цвет лица? У Державина есть слово — сребро-розовый. Подходит к ней, верно? «На сребро-розовых конях, на златозарном фаэтоне…»
— «Да,- хмыкнул коллега.
— Ничего бабец».

Теперь он мог ей только присниться.

Утром женщина рассказала подруге, что видела во сне незнакомого человека, который, оказывается, любит ее всю жизнь и которого она тоже любит. Как они целовались в летящей по шоссе машине! Причем странно — машина вроде бы мчалась сама по себе, без шофера… А человек, кажется, еще и стихи ей читал.

Что-то очень красивое и торжественное. По ощущению, по строю — Державина. Она взяла книжку с полки и раскрыла наугад. Взгляд упал на строчку: «Летит сквозь мириады звёздны блаженная твоя душа». Женщина вздрогнула. Она верила в предсказания и поняла — человека, приснившегося ей, уже нет в живых.

На земле же все шло своим чередом. Вадима Александровича, как положено, похоронили. Было много суеты и неразберихи, были безалкогольные поминки в кафе «Мечта», и трезвые злые приятели наговорили столько слезливых пошлостей, а вдова так пристала к несчастному Сергею Ивановичу, чтобы тот не снимал покойного доцента с партийного учета («Он был настоящий коммунист, понимаете? А взносы я буду платить по двадцать копеек, как с пенсионера»), одним словом, до того все было безобразно и глупо, что душа Вадима Александровича, которой полагалось окунаться в рюмку с, увы, отсутствующей водкой и благостно прощаться с родными и близкими, возлютовала вдруг совсем по-здешнему, упрекнула бывшего своего хозяина — отчего Вадим Александрович проволынил с повешением, давно была бы свободна, опрокинула мстительно стакан киселя вдове на черное японское платье и рванулась в небеса с единственным желанием — поскорее покинуть эту скверну. Никогда, никогда не вернется она на землю.

Прошёл год. Сребро-розовая женщина из Иркутского музея забыла свой сон, только изредка открывала Державина и каждый раз ей почему-то хотелось плакать; водителя автобуса посадили в тюрьму; жена купила себе новый диван и завела любовника; на могиле доцента поставили памятник со звездой; проректор Геннадий Семенович написал ябеду на ректора и сверг наконец противника с трона; а горемычный Сергей Иванович с инфарктом попал в больницу, ибо и суд, и диван, и памятник, и дрязги ректора с проректором свалились, разумеется, на его голову. Выздоравливал он тяжело, долго, много думал в госпитальном уединении, и в конце концов дал себе честное слово начать новую жизнь. Никаких «ты пока, а я пока» он больше не допустит. Ни в какую подковерную возню втянуть себя не позволит. Никаких истеричек утешать не станет. Он будет тверд и неприступен, как Геркулесов Столб. Да, именно как Геркулесов. И точка. И пусть все эти поганцы удавятся в одной петле.
— Сергей Иванович, вы завтра свободны? — отвратительный женский голос жеманно повизгивал в трубке.

Сергея Ивановича перекорежило — он узнал вдову доцента.
— Да… — промямлил он. 
— А что?
— Нужно на кладбище к Вадиму Александровичу съездить. Ведь через неделю годовщина, вы не забыли?
— Завтра я, наверное, не смогу,- испугался Сергей Иванович.
— Жена просит, чтоб я с ребенком посидел.

Вдова возмутилась, словно имела на это право:
— Вы же были его лучшим другом! На годовщину приедет сестра Вадима Александровича, вдруг она подумает, что за могилой никто не ухаживает? Нужно там прибраться, оградку покрасить. Неужели я одна должна это делать?

«Когда же ты оставишь меня в покое? — в муке подумал Сергей Иванович. — Лучше бы я тебе оградку покрасил!»

Геркулесов Столб закачался и рассыпался на мелкие «трухлики», как говорит сынок Витя. Все воскресенье Сергей Иванович обреченно красил оградку, а вдова распоряжалась: «Я пока полью цветы, а вы натаскайте еще песку — дорожку нужно посыпать». На могиле в самом деле конь не валялся — у сестры были бы веские основания подумать, что за ней никто не ухаживает. От поминок Сергею Ивановичу тоже не удалось отвертеться.

Народу пришло немного. Сестра Вадима Александровича, толстая баба лет сорока пяти, ахала изумленно: «Что, у вас крабы свободно продаются? И палтус копченый? А тёша? Ах, тёшу по блату достают… Жаль, жаль». И мела безостановочно как купленных в свободной продаже крабов, так и раздобытую по великому знакомству тёшу. Вдова была не к месту наряжена и весела — по левую руку от нее брезгливо ковырял кутью серебряной ложечкой любовник. Его выдали за армейского товарища Вадима Александровича. Сергей Иванович, посаженный одесную, усмехнулся. «Да,- подумал он,- и тебе, друг, суждено пасть на том же фронте». Кроме того за столом сидела Галина Андриановна, председатель месткома, на этот раз неудачно крашенная фуксином — когда она наклонялась над тарелкой, сквозь жидкие лиловые кудри светилось тошнотворно-фиолетовое темечко. Сергей Иванович старался не смотреть в ее сторону. И еще была Танечка, молоденькая аспирантка с кафедры научного коммунизма. На свежей ее глупой мордочке, по крайней мере, отдыхал глаз.
— Сергей Иванович,- молвила вдова с фальшивой печалью. Все только что выпили, не чокнувшись, за упокой и за землю пухом.
— Я давно хотела вам сказать, да как-то все забывала: у Вадима Александровича осталось много неопубликованных работ. Может быть, вы разберете его архив? Подготовите книгу для издательства?
— Это будет ему лучшим памятником, — ввернул любовник, и Сергей Иванович подумал, что «армейский товарищ» не лишен чувства юмора, возможно, вдове и не удастся его укатать.
— Не знаю… — пробормотал он, проклиная себя.
— С издательством, вообще-то, сложно. Там планы, знаете…
— Но вы попробуйте,- настаивала вдова.
— Попробую,- вздохнул Сергей Иванович.

Вдова распахнула книжный шкаф старинной работы с глухими дверцами от пола до потолка, и Сергей Иванович почувствовал себя человеком, получившим удар сапогом в солнечное сплетение: толстые папки — хранительницы бездарных и бессмысленных споров Вадима Александровича с Творцом — прогибали своей тяжестью дубовые полки.

Сергей Иванович схватился за сигареты и выскочил на кухню. Он снова начал курить, несмотря на запрет врачей.

Танечка потихоньку выбралась из-за стола на кухню, к Сергею Ивановичу. Он ей давно нравился. Там они покурили минут пять, а потом начали целоваться. Сергей Иванович смотрел в ее глупые ласковые глаза и думал, что Бог, которого, разумеется, нет, справедлив и милостив — это ему награда за памятник, оградку, поминки, архивы, награда ненужная, обременительная и абсурдная. Однако отказываться грех, что ж сделаешь, какова жизнь, таковы и священные ее дары. Все-таки целоваться с Танечкой приятнее, чем слушать вдову и любоваться свинячьими рожами за столом. Там уже основательно напились, и сквозь неплотно притворенную дверь слышалось кокетливое щебетание вдовы : «Мы с Вадиком так любили друг друга!», хрюканье любовника, вялый смех сестры и густое контральто фиолетовой Галины Андриановны. Оно настойчиво перекрывало застольный шум:
— Послушайте любимый анекдот Вадима Александровича. Знаете, какой у него был любимый анекдот? Он мне его сто раз рассказывал. У армянского радио спрашивают: «Есть ли жизнь на Марсе?» «Нет,- отвечает армянское радио.
— Её нет и там».

Сергей Иванович вздохнул, прикрыл плотнее дверь и стал расстегивать Танечкин лифчик.