А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Кимонко ДжансиКлипель ВладимирКононов ВикторКоренев ВладимирКузьмин ГеоргийКулыгин ПётрКучеренко СергейКялундзюга ВалентинаКомаров ПётрКабушкин НиколайКазакевич ЭммануилКазакова РиммаКовалёв ЮрийКозлов ГеннадийКомар ИринаКопалыгин БорисКостенко ИринаКостюк НатальяКохан Евгений

Кузьмин Георгий

Кузьмин Г.

КУЗЬМИН Георгий Григорьевич

Родился 29 августа 1929 г. в Николаевске-на-Амуре. В 1937 г. семья переехала в Хабаровск. В 1949 г. написал первые стихи, которые были напечатаны в местной газете, начал работать журналистом. Писал стихи, очерки, рассказы. Окончил Хабаровскую высшую партийную школу.

В 1994 г. вышла первая книжка «Враженята». Автор книг: стихи «Синий вечер», роман «Пылающий омут». Награжден медалями «За доблестный труд», «Ветеран труда», «50 лет победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»

Член Союза писателей России. Умер в Хабаровске 25 марта 2004 г. 

ВРАЖЕНЯТА
Отрывок из повести

Ночью всех разбудил сильный стук в дверь.
— Гриша, стучится кто-то, — послышался в темноте мамин голос.

Вечером, накануне седьмого ноября, отец ходил в баню. Напарился, намылся и спал крепко. Но отозвался сразу:
— Слышу, слышу. Что там стряслось? Колотят, того и гляди дверь высадят. Отец работал экспедитором в городском строительном тресте, и, когда ночью поступал груз, его вызывали.
— Наверное, бутовый камень или кирпич пришел, — невнятно говорил он спросонья.
— Вот тебе и праздник! Завтра вагоны разгружать…

В нижнем белье он прошел на кухню, сунул босые ноги в сапоги и скрылся в коридоре. Мама словно почуяла что-то неладное, сразу поспешила за ним. Но дверь в избу отворилась, показался боец с винтовкой. Следом шел отец, держа руки за спиной. За отцом другой боец. Вывернувшийся из-за последнего бойца лейтенант проговорил резко:
— Зажгите свет!

Мама кинулась к столу, зажгла лампу.

Бедная мама! Она сразу поняла, что горе не обошло и наш дом, как не обошло оно многие другие на нашей улице. В ночной рубашке, с распущенными по плечам волосами, она с ужасом глядела на военных.

Маленький Миша, которому вчера исполнился год, заворочался в качке, стоявшей у постели родителей, заплакал. Мама протянула руку, стала байкать его. Сказала мне:
— Покачай.

Сказала и шагнула к отцу, сидевшему на табуретке.
— Назад! — выставил боец штык.

Окрик остановил маму, лицо ее страшно побледнело, глаза заморгали, на ресницах повисли слезы. Как-то боком приблизилась она ко мне, прижала мою голову к груди, и я ощутил, как вся она трясется. Я испугался, заплакал, стал ее успокаивать:
— Не надо, мам, не надо…

Почувствовав, что зыбка перестала качаться, Миша зашелся плачем. Мама взяла его на руки. Четверо сестер моих, из которых старшей, Вассе, шел тринадцатый год, а младшей, Валюшке, четвертый, ухватились за маму со всех сторон и испуганно смотрели на винтовку.

Обыскав прихожую, кухню, комнатку дедушки, который в это время был в тайге, боец и лейтенант вошли в горницу, где сидел под охраной отец и стояли мы с мамой. Они стали продолжать обыск. Перетрясли постели. Стали вытряхивать из сундука полинявшие от стирки рубашки, трусишки, платьица. Стучали по стенкам и дну сундука, видимо, надеялись обнаружить тайник. Плечистый длинноносый лейтенант нагло, как это делаютте, кто чувствует безнаказанность за свои поступки, брал из шкафа простыни, наволочки, отцову, материну одежду, тряс и кидал на пол. Отец смотрел на это отрешенными глазами. Он, видимо, пытался понять: что случилось и что они ищут?

Я видел, как на пол полетело черное платье, расшитое по груди и рукавам яркой машинной гладью. Мама так любила его, надевала, когда в доме собирались гости, и была в нем такая красивая, нарядная. Лейтенант наступил на него сапогом. Я крикнул, как от боли:
— Платье мамино!

Отец вскинул тревожные глаза:
— Не надо, сынок…

Лейтенант убрал с платья ногу, посмотрел на отца, на меня, что-то сказал бойцу и снова устремил свое птичье лицо в шкаф.

Я не знаю, нашли они или нет то, что искали, на столе стопочкой лежали отцовы документы и фотографии, которые они приготовили взять с собой. Я думал, что они забудут про ту фотографию, что была с другими семейными карточками в рамке на стене. Я любил ее. На ней был отец, когда служил в Красной армии. Он стоял в строю третьим. И хотя снимок был с мелким изображением, я сразу находил отца со скобочкой усов и значком «Ворошиловский стрелок» на гимнастерке. Но и эту фотографию они забрали. Тогда нам, мальчишкам, очень хотелось быть красноармейцами, носить военную форму, особенно фуражку со звездой. И когда по улице проходили строем пограничники, мы пристраивались к ним сбоку, шагали и вместе с ними пели:
Стоим на страже Всегда, всегда, Но если скажет Страна труда: «Винтовку в руки! В карьер! В упор! Товарищ Блюхер, Даешь отпор!..»

Но сейчас, глядя на красноармейцев, которые пришли, чтобы арестовать моего отца, тоже когда-то красноармейца, я совершенно ничего не понимал. Им надо защищать Родину, а они на мою маму штыки наставляют. Что же это такое?!

Пока шел обыск, мы, дети, молчали. Но вот лейтенант сказал, чтобы отец собирался, и мы страшно заревели. Вытирая пальцами слезы, я смотрел то на отца, то на мать и понимал, что случилось что-то ужасное и что отец и мама бессильны что-либо изменить. Отец произнес каким-то удушливым голосом: что меня забирать…
— Отставить разговоры! — крикнул лейтенант. Но мама, рыдая, твердила:
— Как же я с ними буду, Гриша? Как же я с ними одна буду жить? Отца повели, не дав попрощаться ни с нами, ни с мамой. Она кинулась за ним во двор, причитая. Мы, в чем были, кинулись за мамой. Выбежали во двор, а отца уже посадили в стоявший у ограды «черный ворон» и захлопнули за ним дверцу.

С вечера прошел дождь со снегом, а сейчас, в полночь, подморозило. Буксуя по гололеду, машина двинулась вверх по улице. Мама в бессилии повисла на воротах.

На другой день вернулся дедушка. Ему было семьдесят четыре года, но летом он еще работал то дворником, то сторожем, то банщиком, а осенью любил съездить в тайгу. Собирал бруснику, клюкву, набивал по первым холодам мешков пять-шесть кедровых орехов и сдавал их в заготконтору. Возвращался свежий, бодрый. Вот и сейчас он вернулся откуда-то из-под Биракана. Узнав про беду, присел молча, широко расставив ноги в ичигах с длинными голенищами. От знакомых дедушка знал, что много нынче людей забирают. Достаточно было недовольному тобой написать заявление о том, что ты плохо отозвался о беспорядках на работе, как тебя арестовывали и… с концом. «Неужели и Гриша такое сказал?»

Долго сидел так дедушка. Мы, ребятишки, притихли, говорили шепотом. Я подошел к нему и позвал обедать. Он порывисто привлек меня к себе, и я увидел в его глазах слезы. А по радио гремела музыка — в честь двадцать третьей годовщины Великой Октябрьской революции. Но для меня в этот раз праздник не был радостным и торжественным, как раньше. Тогда мы, мальчишки, спешили утром в центр города, пробирались через дворы, пристраивались на заборе или на крыше, смотрели парад и демонстрацию. Главное было — увидеть Блюхера. Блюхер был для нас таким же героем, как Чапаев, Щорс, Фрунзе. Во все глаза мы смотрели, как он проезжал на «танцующем» коне перед отрядами Рабоче-крестьянской Красной армии, как под гром оркестра проходили подразделения прославленной Краснознаменной Дальневосточной армии, разгромившей японских самураев на озере Хасан. На красавцах лошадях ехали кавалеристы, проносились пулеметные тачанки. С пушками на конной тяге двигались артиллеристы. Чеканили шаг краснофлотцы Амурской речной флотилии, пограничники прославленных застав. Не смолкало громогласное «Ура!». А в небе кружился гидроаэроплан, разбрасывая над городом праздничные листовки.

В этот раз я впервые не пошел смотреть парад. Я ощущал безразличие ко всему, тоска давила. Да и Блюхера уже не было. Раньше мы жили по Садовой. Там жил мой друг Адька Таркевич. А сюда, на улицу Знаменщикова, почти на другой конец города, мы переехали нынешней осенью. И у меня еще не было здесь такого парнишки, которому я бы смог довериться, рас?сказать про свое горе.

Пристроившись на кухне за столом, я делал домашнее задание по арифметике. После праздника снова в школу, надо было подготовиться. А из репродуктора, что висел в другой комнате, неслись под торжественную музыку возгласы: «Слава великому Сталину! Да здравствует товарищ Сталин!» Это в Москве, на Красной площади, шла демонстрация.

Полилась песня:
«Сталин — наша слава боевая! Сталин — нашей юности полет! С песнями, борясь и побеждая, Наш народ за Сталиным идет».

Я взглянул на маму, сидевшую спиной к печному обогревателю и кормившую грудью Мишу, и испугался: у нее были волосы какие-то серые, пепельные. Лишь около ушей остались прежние, каштановые, завитки. Это она поседела, с ужасом понял я. А было ей лишь тридцать шесть лет.

В.И.Клипель и Г.Г.Кузьмин. 1992 год.

Помню, я был этим сильно поражен. Из этого состояния вывел дедушка. Зайдя на кухню, он ласково потрепал меня рукою по голове и присел напротив.
— Не убивайся, Домнушка. Не повинен ни в чем наш Гриша. Вот увидишь, скоро придет домой, — успокаивал он маму, хотя и знал, что оттуда редко кто ворачивается.
— Ой не надо, не надо, тятя! — и мама потянула к глазам край передника.
— Что я — слепая! Не вижу! Вон по всему порядку через дом мужиков позабирали. И ни к кому не вернулись… Господи, как жить? Что делать? Ведь с голоду пропадем. И этот еще народился, — кивнула она на задремавшего на руках Мишу. — Хоть бы его Господь прибрал, работать бы пошла… Ой, Господи, что я говорю! Что я желаю своему дитю! — прижимала она к груди моего младшего брата и плакала.

А мучилась мама оттого, что не знала, чем нас, шестерых детей, кормить, во что одевать, обувать. Дедушкин-то заработок какой! Одно название! Да и слаб он уже. Самой идти работать, так не с кем маленького оставить. Мы с Вассой с обеда ходили в школу. А девчонки — Клава, Таня, Валя — одна другой меньше, за ними тоже догляд нужен, а то чего доброго еще дом спалят, как недавно у соседей. Да и она, мама, выросшая в деревне, умевшая лишь по слогам читать и мало-мальски писать, понимала, как ей будет трудно заработать столько, чтобы нас прокормить. Кем она сможет? Уборщицей? Прачкой? Дворником? Ей было страшно об этом думать. Это потом жизнь заставит ее стать сразу и уборщицей, и дворником, и прачкой. Дедушка сидел молча, мама плакала. Мне стало невыносимо тяжело. Я убрал тетрадку и вышел во двор. Там, на завалинке, пригретой солнцем, сестры играли в магазин. Васса была продавцом. Она насыпала в бумажные кульки сахар, муку, крупу, которыми служил песок, заворачивала масло — кусочек глины и взвешивала на весах — дощечке, положенной серединкой на кирпич. Младшие были покупательницами и стояли в очередь. Так Васса старалась, чтобы они хоть на какое-то время забыли о случившемся вчера горе.