А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Кимонко ДжансиКлипель ВладимирКононов ВикторКоренев ВладимирКузьмин ГеоргийКулыгин ПётрКучеренко СергейКялундзюга ВалентинаКомаров ПётрКабушкин НиколайКазакевич ЭммануилКазакова РиммаКовалёв ЮрийКозлов ГеннадийКомар ИринаКопалыгин БорисКостенко ИринаКостюк НатальяКохан Евгений

Кулыгин Пётр

КУЛЫГИН Петр Гаврилович

Кулыгин П.

Родился в августе 1906 года. Учился и работал подмастерьем у сапожника, мечтал стать журналистом.

В 1933 г. вышла его книга «Отступление дебрей» — одно из самых первых произведений о социалистическом строительстве на Дальнем Востоке. За ней последовала вторая — «На краю сердца». Очерки и рассказы печатали в журнале «На рубеже», газете «Тихоокеанская звезда».

Трагическую гибель «Челюскина» воспринял как сигнал боевой тревоги, срочно освоил специальность автомоториста и в отряде Каманина прибыл на Чукотку. Ежедневно сообщал через «Тихоокеанскую звезду» и по радио всему миру о жизни ледового лагеря, о героических делах летчиков и одновременно начал работать над книгой «Повесть о героях», которая увидела свет в 1934 году. Летом 1934 года на первой конференции писателей Дальнего Востока  П. Г. Кулыгин был избран делегатом с правом решающего голоса на первый Всесоюзный съезд писателей СССР. На съезде А. М. Горький вручил ему членский билет созданного Союза советских писателей.

В 1938 году был репрессирован и погиб.

ВСТРЕЧА В УЭЛЕНЕ
Очерк

Все мы, кто жил в Уэлене, любили Людмилу Николаевну Шрадер. Она радистка. Единственная радистка Уэлена, бывшего в эти исторические дни апреля 1934 года центром, волновавшим весь мир. Она первая услышала 13 февраля, когда ледовый вал вжимал «Челюскина» в свои роковые объятия, мужественные слова Кренкеля: «Распоряжению Шмидта переношу рацию на лед тчк Дальше буду работать со льда тчк конец». Она принимала из Москвы и передавала в РАЕМ (позывные Кренкеля) привет челюскинцам от Политбюро, деловые радиограммы Куйбышева, которому правительство поручило руководить делом спасения челюскинцев, сводки ТАСС и неизменные советы родных «береги себя». Она принимала из лагеря, а потом из Ванкарема все добрые вести о лагерной жизни и работе героев-пилотов, первой поймав и сегодня, 13 апреля, последние слова Кренкеля, которого уже ждал один из трех самолетов, прилетевших в лагерь забрать шестерых оставшихся челюскинцев и даже восемь собак.

Мы сидели в тесной радиорубке Ванкарема, радиоголос которой я уже различал из десятков других, и она каждые полчаса требовала погоду. Сегодня после ликвидации лагеря Шмидта должны были начаться регулярные полеты в Уэлен Молокова, Каманина, Водопьянова и Доронина с челюскинцами. Слепневский чёрно-красный «флитстер» вчера в полдень пролетел высоко-высоко над Уэленом и скрылся за массивом Дежневской горы, в направлении к Номе. Там, в кабине, был больной вождь и друг челюскинцев — Отто Шмидт.

Приняв по телефону очередную сводку погоды от метеорологов, находившихся от рации за километр, я бесшумно положил ее перед радисткой. Сводка была переписана почти печатным почерком: «Уэлен 13-го… Аварийная… Ванкарем… Давление 662… Температура 22,0… Ветер — штиль. Видимость — 35 километров, облака среднего яруса 9 баллов, нижнего 1 балл… Торосистый лед 10 баллов…» Выглянув в окно, я сравниваю сводку с настоящей погодой — прекрасно, ни облачка, в сторону Ванкарема четким голубым рельефом встают далекие сопки. Сегодня, конечно, они прилетят. Я снова увижу Молокова, Каманина… Увижу первых челюскинцев. Услышу столько интересных слов. И тут будет новая уйма работы для Шрадер.

Что такое? Чей это голос? А-а, радисты со «Смоленска» передают координаты и обычный привет. «Привет, Люда!» — несется в эфире. Люда, улыбнувшись фамильярности ребят, которых она знает только с моих слов, настраивается на новую волну. Вот начинает резкими точками-тире отстукивать мыс Северный. Но я жду Ванкарему, ее заливистый голос. Наконец-то. Но этот голос не к нам: «Ванкарема говорит с Кренкелем», — говорит Люда.

«Сейчас два пятнадцать московского, — пищит аварийка Ванкаремы, — три самолета вылетели и сейчас будут в лагере тчк Летят Молоков, Каманин, Водопьянов тчк Всего хорошего счастливо долететь тчк».

Люда подскакивает на стуле и нервно тянется к папиросе. Ломает, берет другую. Она смотрит на меня радостными глазами, обнесенными темными следами бессонных ночей в радиорубке, и говорит почему-то шепотом:
— Тише, Кулыгин. Сейчас совсем тише. Сейчас Кренкель будет убираться со льдины…

Мы ждем две-три-пять минут. Молчание. Вдруг врывается в рубку интимный и страстный шепот какого-то баритона из Фербенкса. Люда вскакивает:
— Ах ты, черт проклятый! Ой, неужели помешает?

Но баритон, словно напуганный жестом Люды, сжавшей правой рукой тяжелое пресс-папье, исчезает так же неожиданно, как появился. И еще через минуту молчания Люда блаженствует — слышны знакомые энергичные удары ключа рукою Кренкеля, слово за словом Люда переводит:
— Всем… Всем… Всем… Через три минуты мы уходим. Самолеты прилетели. Снимаем передатчик… Раем, Раем… Конец… Конец… Здесь никого больше нет… Раем…

Все замирает на миг. Только на миг. Баритон из Фербенкса снова выскакивает, отсчитывая такты самой модной румбы. Люда грубо переводит рычаг настройки — «заткнись» — и, сняв наушники, отбрасывает голову назад на спинку стула. Она легко вздыхает. Может быть, даже сегодня или завтра она увидит своих товарищей с «Челюскина», радистов — Кренкеля, Иванюка, Симу Иванова, пожмет им дружески руки. И, может быть, попросит через начальника станции, чтобы кто-нибудь из товарищей подменил ее на денек. Ей надо привести себя в порядок и главное выспаться. Ведь она уже три недели не была в своей маленькой конурке, в одном из кругленьких домиков полярной станции, — одна дежуря на рации круглые сутки, боясь прозевать любой вызов. А вдруг это что-нибудь важное? Ведь так было и с «Челюскиным». Хорошо, что она за двадцать минут до дежурства оказалась в рубке и сигналы Кренкеля успела первой поймать.

Нас много — людей, вооруженных всеми лопатами, какие нашлись в Уэлене. Да и люди-то почти все, что есть в Уэлене. И чукчи и русские. Десятого апреля дул норд-ост с сильной поземкой. Небо было чистым, безоблачным, а низом мело густой снег. Мело так сильно, что совсем скрылись из глаз пять круглых домиков полярной станции, и мы ходили туда обедать под углом в 20 градусов, стараясь подставлять под ветер затылок, ориентируясь по низко подвешенному проводу телефона.

Поземка намела на аэродроме-лагуне новые высокие стрелы заструг, и вот сейчас мы взрываем их лопатами, ровняя место для встречи самолетов из Ванкаремы. Мы работаем на лагуне. Море торосистого льда от нас отделяет узкая коса, по которой тянутся постройки Уэлена. Справа, ближе к крутому массиву, горы Дежнева, желтая казарма рика и хорошее старое здание школы-радиостанции, в котором в 21 году жили профессор Геральд Свердруп и Вистинг — капитан знаменитого судна «Мод», — на собаках объезжавшие Чукотку, когда «Мод» зимовала во льдах. Отсюда на расстояние полкилометра тянутся беспорядочно поставленные около сорока круглых чукотских яранг. Всюду летят комья снега. Мужчины работают на аэродроме, а женщины и старики в своих грязно-белых камлейках расчищают от снега выход и крыши. Яранги окружены двухметровыми брустверами снега. На утоптанной поверхности этих снеговых брустверов гуляют, урча и мяукая, чукчанки-матери, держа ребятишек за руки-ноги вокруг шеи. Из-за Дежневской горы по берегу бегут собачьи упряжки — науканские эскимосы везут изделия из кости и шкуры. Маленькие, еще поставленные американцами, — желтый и цинковый ящички-домики кооператива — легко узнать с лагуны. Здесь всегда на высоких поперечинах висят бледно-желтоватые шкуры огромных белых медведей, ощерившихся мертвой пастью и когтями; напоминая своеобразный арктический сад, висят ровными гроздьями сотни белоснежных песцов, и, хлопая по ветру, парусят растянутые на вельботах беленые шкуры нерпы…

Мы нервно и быстро — лопата за лопатой — до пота за ушами взрываем и разбрасываем снег. За спиной остается уже порядочный кусок лагуны — взрыхленной, мягкой. Там Куканов и бортмеханики с «АНТ» уже выкладывают посадочный знак и флажки, идя следом за нами, обозначают границы дорожки.

Чукчи как всегда первые замечают точку над мысом Инцова. И поднимают крик::
— Самолот! Самоло-о-от!

Через пару минут точка становится видна всем. Летит биплан «Р-5». Пока один. Кто же это? Молоков, Каманин, Водопьянов? И кто-то с ним из вырванных ледяных пленников?

Бежим, не бросая лопаты, к краю лагуны, около самой радиостанции, куда подруливают все машины. Здесь лежат бочки с бензином. Здесь база…

Самолет делает круг и поворачивает борт с белыми цифрами, которых нет на машинах Каманина и Молокова. Это конечно Водопьянов.

Выездная редакция «Тихоокеанской звезды» на «Амурстали».

Посадку он сделал прекрасно — возле самого «Т». Покачивая и фыркая на малом газу, машина подошла к месту.

Все население Уэлена окружило самолет. Водопьянов вылез, сдвинув очки на козырек шапки, и стал распутывать веревочки, которыми подвязывал к ногам полы кожано-мехового пальто. И лихо произнес:
— Вот и я в Уэлене. Да с кем? С челюскинцами. Поздравьте, товарищи…

Но поздравить Водопьянова, как это ни хотелось, мы так и не успели. Снова крик — «Самоло-от!» — пронесся по толпе, и мы увидели прямо над поселком самолет Молокова.

В это время из закрытой кабины водопьяновской машины вылезли четверо загорелых и бородатых людей в малицах архангельского шитья. Это были первые челюскинцы в Уэлене. Их бережно приняли на руки и помогли вылезти из длиннополых малиц. Все жали им руки без слов. Чувство, охватившее нас, было невыразимо. Не знали с чего и начать. Из затруднения вывел Молоков, подруливший рядом. Побежали туда, помогая вылезти еще троим. Прилетели Воронин — высокий и крепкий, с лица его слезла обмороженная кожа; худой и бледный Сергей Семенов, одетый в черную шоферскую кожанку; чуть заикающийся помощник Шмидта — любимец всех челюскинцев, лучший моряк Ваня Копусов; научный помощник О. Ю. Шмидта Баевский; больной биолог Белопольский и два Ивановых — радист и моторист…

Я подбежал к самолету Молокова и вскочил на знакомую подножку. Василий еще сидел в кабине, опуская радиатор. Взглянул все теми же милыми и добрыми голубыми глазами и, пожимая руку, улыбнулся:
— Жаль, браток, что не было тебя. Как видишь, наши «эры» работнули. Ребята тебе кланяются. Ночуешь ты все там, на старом месте? А про Пивенштейна что слышно?..

Встреча фронтовых друзей на Хабаровской земле.

В это время Шеломов — секретарь Уэленского райкома в своей огромной дохе взбирался в заднюю кабину и начинал неожиданный митинг.

Говорили Баевский, Воронин, преднацсовета Таенват и даже, отнюдь не любитель собственных речей, Василий Сергеевич Молоков. Слушали мы короткие горячие фразы затаив дыхание. Момент был столь торжественный, что никто не заметил, как переменилась погода. Тем более что это здесь не в диковинку ни для кого. Не раз мы наблюдали, как все небо — от края до края — то очищалось от тяжелых туч, то, наоборот, — затягивалось ими. Так было и сейчас. Ровно через 10 минут после того, как Молоков подрулил к базе, небо затянул мрак снегопада, а когда Молоков говорил, усилившийся ветер трепал его седоватые волосы, мешал их со снегом и начинал посвистывать характерным свистом пурги в стальных лентах между плоскостей.

Пускай теперь ревет пурга. Все сто четыре челюскинца вырваны из челюстей торосов. Все они на твердой советской земле. Первых из них мы уже встретили в Уэлене. Десятки здоровых и сильных уже тянутся нартами от Ванкарема к мысу Сердце-Камень, где им в просторной яранге норвежца Волла приготовлены уютный ночлег, отдых и пища.

Пускай теперь ревет пурга над бывшим лагерем Шмидта. Пусть бессильно рвет она три оставшихся там флага — символ победы нового человека над стихией природы. Конец. Конец замечательной эпопеи. В лагере Шмидта молчание — «Здесь никого больше нет».