А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Белов МихаилБотвинник ИванБелинский ЮрийБронфман ИсаакБытовой Семён

Ботвинник Иван

Ботвинник И.

БОТВИННИК Иван Парфенович

Родился 15 марта 1920 г. в деревне Вяжновке Брянской области. В 1932 г. семья переехала на Дальний Восток. В Отечественную войну окончил пехотное училище и с марта 1945 г. воевал в составе войск 1-го Украинского фронта. В январе 1946 г. офицер-фронтовик окончил Хабаровский педагогический институт, долгое время сотрудничал в краевых газетах, на радио и телевидении. Первая повесть "Человек идет вперед" была опубликована в декабрьской книжке "Нового мира" за 1958 г. В 1965 г. вышли две повести — "В одну ночь", "Жил-был Головодынь" — маленькая дилогия, позже увидели свет исторический роман "Скиф", повесть "Я расскажу тебе".

Член Союза писателей СССР. Умер в Хабаровске в 1984 г.

ПАРНИ ЕХАЛИ НА ВОЙНУ
Из повести. Эпилог

…Никто из нашего небольшого отряда не знал, что это последняя ночь войны. Нам было приказано: пересечь горы — «каменными каскадами» назвали мы их впоследствии, — спуститься в долину и во что бы то ни стало овладеть мостом через горную реку. О том, что по этому мосту в ту же ночь на Прагу помчатся танки, мы не знали, знал, может быть, только наш командир…

И мы пошли. Шли всю ночь горными тропами, и часто не шли, а карабкались, скользили, падали. От страшной усталости слипались глаза, тугие скатки сдавливали шею. И не только шею. Сдавлено было все тело, и оно горело, словно опутали его железными путами, и эти путы раскалились от горячего дыхания, вырывавшегося из наших пересохших солдатских глоток. При внезапном падении в тело врезалась лопата, били автомат, каска, запасные диски, било все, чем был обвешен солдат. Мы давно уже не обращали на это внимания — и шли. Шли, с ожесточением отгоняя от себя мысли об отдыхе, о воде, о сладостно-горьковатом запахе махорочного дыма.

В начале похода подбадривали друг друга:
- Что там? Чего остановились?
- Провал!
- Провал? Все равно, давай через провал!

Махали руками на слишком осторожных, иногда легонько подталкивали их, и слишком осторожные пружинились, перепрыгивали расщелины и, уже находясь на противоположной стороне, дразнили нетерпеливых, которые довольно часто сами мешкали перед провалами.
- Да это же «канавка» — сам говорил… Давай!

Шутили, смеялись. Повторяли кем-то пущенные по цепочке — в каком отряде не найдется своего армейского сочинителя! — стихотворные строчки:

Один, другой… Идем, провалам рады,
С горы на гору делаем прыжок:
И мы, пехота, иногда крылаты,
Хоть крылья наши — пара крепких ног!

Но так было в начале похода, после стремительного марша на бронетранспортерах, подкативших нас к неприступным хребтам, после слушка насчет «полного немецкого капута», который принес в роту наш взводный агитатор Иван Губарь, и этот слушок никто из окружавших не пытался опровергнуть… Тогда мы шли и восхищались нашим командиром, младшим лейтенантом Бурей, несмотря на то, что знали: он только-только окончил военное училище и еще ни разу не был в серьезном бою. Он вел нас смело и решительно, имея на руках лишь карту и компас. Высокий и удивительно подвижный, Буря прыгал по каменным уступам, и полы его длинного плаща поднимались как крылья. Иногда он сгибался или приседал, вытягивая шею и пристально вглядываясь вперед, — в такие минуты он был похож на сказочного охотника, увидевшего страшного зверя: зверь этот не то зачаровал, не то испугал его. Затем он снимал с головы пилотку и взмахивал ею. Это был сигнал. Длинная цепочка человеческих теней замирала, на соединявший нас канат поспешно опускались руки — предстояло еще одно испытание!

Буря шел не останавливаясь. Он первым, волоча за собой канат, прыгал через расщелины, по крохотным ступенькам, выдолбленным в отвесных скалах, обходил пропасти.
- Прижимайтесь к скале. Крепче прижимайтесь! — время от времени раздавалась его команда. Голос молодой, но твердый, как свежая солдатская поступь, вырывался из темноты ущелья и летел к вершине горы. Мы один за другим шли на этот голос. Шли с грустно-ироническими мыслями — что остается солдату, как не подшучивать над собой в тяжкие минуты похода? И мы подшучивали — уже не вслух, как в начале похода, а про себя.

…Любая дорога, но только не эти горы. Любой грохот, но только не этот. Когда уходит из-под ног каменная глыба, нельзя оставаться на месте. Надо бежать! Бежать? Но куда? Разве узнаешь в этом белесом лунном свете, какая из каменных глыб не висит над бездной? Не узнаешь. А потому никуда и не побежишь. Оцепенеешь, вскрикнешь, может быть, а то и молча полетишь за нею. Но — не разобьешься: канат, к которому ты привязан, крепок, товарищи — и спереди и сзади — натянут его и поставят тебя около новой каменной глыбы. Это не так страшно. Это даже вызывает шутки у тех, кто не думает о страхе. Но тяжело, очень тяжело!! Несмотря на то что наш отряд был отборным — из батальона выбрали самых молодых и выносливых, — мы выдыхались. Перед одним из привалов кто-то уже признал себя побежденным. Хрипло кашлянул и выдавил прерывающимся голосом:
— Скоро заря… займется… надо б уже… привал!

Младший лейтенант резко обернулся на эти слова. На мгновение в лунном свете мы увидели его бледное, на этот раз показавшееся нам совсем не юным лицо с закушенной нижней губой и с высоко вскинутыми бровями.
- Кто там устал? — жестко кинул он нам в лицо и тут же, не ожидая ответа, еще более жестко предупредил:
- Привал будет только внизу, прошу всех твердо об этом помнить!

После такого предупреждения никто уже не восхищался Бурей. Наоборот — думали: «Мальчишка! Пороху не нюхал, а смотри-ка!»

- И мы, пехота, иногда крылаты… — начал было задышливым шепотом Иван Губарь, пытаясь вернуть отряду прежнее бодрое настроение, но его слова на этот раз были восприняты как насмешка. И в первую очередь Бурей. Не оборачиваясь, он сурово одернул агитатора:
- Сержант Губарь! Вы плохо владеете дыханием. Отставить стихи!

И вот наконец мы вышли… Ощущение было такое, словно с облаков сошли. Горы остались позади!

Спускаясь в долину, останавливались около огромного угловатого камня, лежавшего уже не на краю пропасти, а на равнине, недалеко от дороги и спокойной, сиявшей стальным блеском реки. Мы закидывали головы и смотрели на «каменные каскады». Оттуда по узкой расщелине с оглушительным шумом и грохотанием скатывались вниз потоки горной речушки.

Вода, падая, разбивалась на мелкие брызги, и водяная пыль разносилась по долине непрерывными волнами. Они искрились и переливались в лунном свете, как измельченный и рассыпанный по воздуху хрусталь. Необыкновенную свежесть несли эти волны. Они враз проясняли голову, пружинили тело, расширяли глаза, еще недавно слипавшиеся от страшной усталости.
- Здесь! — коротко произнес Буря, указывая на место вокруг камня. — Ложись!

То была самая желательная для нас команда. Мы валились на землю друг за другом, подминали под голову скатки и мгновенно утихали.

На ногах остался только он, наш командир. Прислонясь к камню, он так же, как и все мы за минуту до этого, закинув голову, смотрел на горы и тихо, беззвучно смеялся:
— Да, с облаков… словно с облаков сошли!

Ворот его гимнастерки был расстегнут, грудь обнажена. У ног лежали автомат, каска и чем-то туго набитый заплечный мешок.

Время шло, многие уже выровняли дыхание, лежа в самых удобных позах, а он все стоял.

Уйдя в свои мысли, борясь с дремотой, мы смотрели на младшего лейтенанта, и нам казалось, что командир будто бы растет на наших глазах. Да, растет… Вот уже тело его загородило гигантский камень, и камень принизился, ушел в землю; вот оно поднялось к мрачному скалистому хребту, вот уже… Мы не видели больше гор. Видели только гиганта человека. И этот гигант человек был нашим командиром. Непередаваемые грусть и нежность светились в его молодых расширенных глазах.

О чем он думал? Что он вспоминал? Об этом мы узнали только потом… Он поднял нас ровно через тридцать минут.
- Подъем! Встать!

Мы вскакивали друг за другом и искали глазами командира. Но младшего лейтенанта Бури нигде не видели. Вместо него у камня стоял высокий юноша в легкой гражданской одежде и тем же, что и в горах, твердым властным голосом приказывал:
- К мосту будем подходить все вместе, соблюдая строжайшую осторожность. Метров за триста признаю только один способ передвижения - ползком, и так, чтобы сзади борозды оставались… Прошу, товарищи, — это страшно необходимо! У места сосредоточения я отрываюсь от вас и иду на мост один. Всем наблюдать за мной. Я буду изображать покалеченного цивильного немца. Ни при каких обстоятельствах не выдавать своего присутствия. Вы должны думать только о том, чтобы взять мост и сохранить его… На время моего отсутствия командовать отрядом поручаю сержанту Губарю. Все. За мной, шагом марш!

Он неожиданно, как-то по-мальчишески беспечно, улыбнулся и, оттолкнувшись от камня, несколько шагов проковылял на одной ноге.
- Вы поняли меня? — снова заговорил он. 
- Думаю, запаса знаний немецкого языка у меня хватит на эту операцию… Я их займу наверху, а вы тем временем под мостом должны обезвредить взрывчатку. Надо сохранить мост.

Он улыбался, но все видели, как он взволнован, как напряжены его воля и мысли. Тоном приказа он говорил нам, что принятое им решение — единственно правильное, но улыбкой — она говорила более выразительно, — этой мальчишески беспечной и в то же время трепетной улыбкой с подрагиванием темной округлой брови над левым сощуренным глазом, обходя строй, он как бы допытывал каждого из нас: «А может быть, это не так?.. А может, кто-нибудь думает иначе? Скорее! Возражайте! Ведь вы же бывалые солдаты».
- Он остановился в голове колонны и, обернувшись, некоторое время, казалось, ждал наших возражений: «Ведь вы же бывалые солдаты…»

Но никто не возразил.

Мы вправе были назвать себя бывалыми солдатами. Многие из нас прошли с боями от Сталинграда, Дона, лесов Смоленщины до Одера, от Одера — до крыши Европы — Карпат. И вот теперь, ночью, спустились с гор — и с каких гор! Мы знали, почем фунт настоящего солдатского лиха. Но знали также и другое — силу приказа: командир огласил свое решение, и сразу же после этого для подчиненных оно должно стать законом. Так строится военная дисциплина. Поэтому никто и не возразил.

Мы смотрели на Бурю и молчали. Наши мысли он мог прочитать только по лицам. И он прочитал их. Прочитал правильно: мы не оправдывали риска, которому он, командир, ответственный за судьбу всей операции, подвергал себя в самом начале дела… Идти одному, на мост… Безоружному… Подставить грудь поддуло автомата какого-нибудь озверевшего от страха эсэсовца… Вступить с ним в разговор. А вдруг этот эсэсовец даже рта не даст открыть? А вдруг… Много разных «вдруг» могло ожидать младшего лейтенанта.

Мы возражали — в мыслях. Эти возражения были основаны на нашем тяжелом, купленном кровью солдатском опыте. Буря понял, не мог не понять нас. И все же, оглядывая в последний раз колонну, уже без улыбки, сурово повторил:
— Самое главное — обезвредить взрывчатку! Имейте в виду, товарищи: мы — и разведка и в то же время — ударная группа. У нас нет ни одной лишней минуты. Решительные действия — единственный наш козырь…

Это были его последние слова, сказанные по-русски.

Мы двинулись вперед.
Все дальнейшее произошло в каком-то лихорадочном темпе.

…Через час по занятому нами мосту, мимо нас, на Прагу, с открытыми люками на предельной скорости мчались танки, бронетранспортеры, самоходные орудия, все новые и новые отряды мотопехоты. Мы уже знали: это последняя ночь войны. Затравленные остатки раздавленной фашистской армии расползались по ущельям, срывая с себя мундиры, бросая оружие. Мы знали, а он, наш командир, уже ничего не знал — он был убит в эту последнюю ночь…

Мы стояли, а он лежал. Сердце надрывалось от плача. Он сохранил наши жизни, а сам — юный, красивый, сильный — перестал дышать…

Занималась заря. Из рук в руки мы передавали тетрадь с его записями, которые он начал, по-видимому, еще в училище и закончил у камня, в те минуты, когда весь наш отряд, охраняемый им, погрузился в тяжелую дремоту.

На последнем листе тетради мы прочитали:
«Товарищи! Если со мной что-нибудь случится, ну… самое скверное, как говорят, в жизни, — прошу, напишите об этом моей матери. Только не сразу, а после победы… И хорошо — ведь я у нее один! — хорошо, если бы кто-нибудь из вас стал ей сыном. Тогда ей будет легче. Только теперь я понимаю: правдивей всех войну представляют лишь они — матери. Потому-то и горе их так велико…»

Мы молчали. Не верилось, не хотелось верить в его смерть. Все возмущалось, протестовало против нее.

«Проснись… Встань…» — безмолвно взывали наши опаленные тяжелым походом губы, измученные бессонницей глаза, наше общее солдатское сердце.

Живущие в смерть не верят…
И мы не верили…

В нескольких шагах от нас, ссутулившись, вобрав головы в плечи, стояли восемь откормленных эсэсовцев. Они боялись смотреть на нас. Они рыли взглядами землю… И мы не смотрели на них. Каждый из нас давал клятву: никогда не забывать русской женщины, которая родила, вскормила нашего товарища, командира, друга. Потом мы прочитали его записки и сказали то же самое о его отце, немецком коммунисте.