А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Максимов АнатолийМиллер БорисМагистрова ЛадаМалышев ГеннадийМиланич ЛюдмилаМишкин Александр

Миллер Борис

МИЛЛЕР Борис Израилевич (Бер Срулевич)

Миллер Б.

Родился 21 апреля 1913 г. в местечке Копай на Украине. Работал учеником, а затем рабочим на одной из фабрик г. Харькова. В 1936 г. окончил Московский педагогический институт им. В. И. Ленина и был направлен на Дальний Восток.

Первый сборник новелл «Смены заступают» («Мишмойрсс байтн зих») был издан в 1931 г. Спустя три года вышел второй сборник рассказов «Под радугой». В 1948 г. отдельной книгой была издана повесть «Биробиджан». Потом вышли в свет «Земля родная», «Ясность», «На полном ходу», «Каждому поколению свое.», «Пока жив человек». В 1984 г. вышел сборник его стихов «Светлый источник». Повести, рассказы, пьесы, стихи постоянно печатались в журналах, в различных альманахах и коллективных сборниках. Автор нескольких пьес: «Он из Биробиджана», «Чудес не бывает», «Дыхание моей любимой», «Тридцать три богатыря» и других.

Награжден орденом «Знак Почета».

Член Союза писателей СССР. Умер 25 января 1988 г. 

МОЛОДОЙ КАРТОФЕЛЬ
Рассказ

Мальчика Мотла у Шолом-Алейхема помните? Помните, как он любил все маленькое — маленьких собачек, кошечек, даже огурчики маленькие, картофель молодой… Вот-вот… Писатель перечисляет еще многое, что любил Мотл маленькое, но тут, на молодом картофеле, я остановился. Почему? Потому что, грешным делом, и я его люблю.

Вы конечно понимаете, что я уже весьма смутно представляю себе то время, когда был в возрасте мальчика Мотла. Что и говорить, внуки мои теперь старше его. Как же, спросите вы, не зазорно мне признаться в такой слабости? Да и пристало ли мне в мои-то годы уподобляться какому-то мальчугану? Отвечу: во-первых, так ли это зазорно — любить что-нибудь? А во-вторых, скажу: сколько бы нам ни было лет, как бы мы ни старались, возможно, до самого последнего дня в каждом из нас живет свой мальчик Мотл…

Итак, молодой картофель… Не знаю, как вы, я с нетерпением жду его появления. И люблю я его не только есть — нет, но и чистить, и варить, и сдабривать маслом, и пересыпать чесночком, тоже молодым, — все эти хлопоты мне приятны.

Не подумайте, что стряслось что-нибудь с моей старушкой, коли мне приходится всем этим заниматься. Она жива, здорова и все еще такая же, как и была, мастерица варить и стряпать. Просто с молодым картофелем люблю повозиться сам.

Старушка моя всегда просыпается первой. На дворе еще темень, а она уже на ногах. Изредка удается мне ее перехитрить. Тихо, на цыпочках выбираюсь из спальни, плотно прикрываю дверь и — на кухню.

Не люблю чистить картошку, особенно на исходе зимы и ранней весной. Клубни обмякли, сморщились, утыканы ростками. Нет, эта работа не для меня. Не то молодой картофель. Его и чистить не надо. Из миски с водой вынимаете клубень, он гладок, тверд и так и играет светлой тонкой кожурой. Достаточно прикоснуться ножом — и она сползает, обнажая влажную белизну плода…

Думаете, не застукала меня однажды моя старушка на этой работе? Я и не заметил, как она появилась на кухне.
— Видела, видела, — говорит, — как ты крался из спальни…
— Ты ведь спала!
— А вот видела.
— Но ведь молчала?
— А к чему кричать?
— Зачем же пришла?
— А затем, — говорит, — чтобы взглянуть, как ты тут без меня кашеваришь.

Она заглянула в кастрюлю с очищенным картофелем и молча покачала головой: так, мол, и знала…

Должен сказать, что жена моя всю жизнь, до пенсии, проработала на трикотажной фабрике. Сперва станочницей, потом бригадиром, затем много лет в отделе технического контроля, и выработалось у нее неслыханное чутье на брак…
— Кто же так чистит картофель? — сказала она.
— Что, плохо? — спросил я. 
— Конечно.

Меня покоробило. Я так старался, и вот…

 — А чем плохо? — спрашиваю.

Она вынула из кастрюли один клубень, второй, показала: на одном в углублении кожура осталась, на другом пятнышко не вычищено.

— Так что, — говорю, — о-тэ-ка работу не принимает?
— Нет, — отвечает, — надо переделать.

Я принялся исправлять брак.

А чего, вы думаете, старушка моя добивалась? Хотела доказать, что непригоден я для кухни и нечего мне сюда соваться, ее работу отнимать. Другая была бы рада, а она — нет. Характер! Но мне хотелось доказать, что могу. А почему бы и не помочь ей, тем более что на завод, на котором полжизни проработал, теперь не спешу. Да и мне что-то делать ведь надо…

Договорились: через день каждый из нас готовит завтрак.

И вот сижу я, уже не крадучись, на законном основании (уговор) на кухне. Дверь прикрыта. Негромко, чтобы в спальне не слышно было, включаю радио, и занят я тремя делами сразу. Чищу картофель или готовлю салат из молодой редиски, огурцов, лука, слушаю радио, а в голове… А в голове в это время — всякие мысли. О чем? Говорю же — всякие, разные… Вот передают: пошел пятый месяц — шутка ли! — как два наших космонавта работают на орбите и чувствуют себя — лучше не надо. Да это и видно. Вчера вечером смотрел по телевизору репортаж из космоса. И до чего дожили: один из космонавтов показывал сосуд с ростками гороха. А ведь они там, в космосе, выросли… Только подумать: где мы, — где они! А я вижу и слышу их, как если бы сидели они тут, у меня за столом… И все это нам кажется будничным, как будто так оно всегда и было… Между тем, если вспомнить моего деда… Да что дед… Отец мой и тот мог разве представить себе, что такое будет возможно — что люди будут летать в космос… Что придумают ящик, который назовут телевизором, и при его помощи к тебе в дом заявится весь мир… Что же предстоит увидеть детям моим? А внукам?..

Не было бы только войны… Я имею в виду не малые войны, они то и дело вспыхивают то в одном месте, то в другом… Как бы большая война пожаром не охватила землю… Что, не может быть? Еще как может! Там, на Западе, не перестают ведь производить бомбы — атомные, водородные, к нейтронным подбираются. Есть кое-что и у нас на случай, если надо будет дать отпор… Но если так будет продолжаться, то к чему же все это приведет? Этак в один какой-нибудь день весь наш шарик может рухнуть в тартарары. Будто его и не было…

Эк, хватил, скажете, начал с картофеля, а добрался до водородных бомб… А чему удивляться? В мире все взаимосвязано. Между бомбой и картофелем тоже существует связь. Более того — не смейтесь, — именно между ними, возможно, и происходит теперь главная борьба — между картофелем, произрастающим на земле, и всеми этими бомбами — атомными, водородными, нейтронными, будь они трижды неладны… И все от того зависит — кто кого. Кто кого в этой борьбе одолеет — картофель бомбу или наоборот… В этом все дело. Но если спросите меня: за кем будет победа? — скажу: за картофелем. Откуда уверенность? Просто: картофель — жизнь, бомба — смерть. Жизнь сильнее…

Слышите, идет моя старушка. Чуть свет, а она уже на ногах. Того и гляди, обнаружит брак в работе. Столько лет в ОТК проработала — шутка ли?

НОРМАЛЬНО
Рассказ

Не знаю, как вам, а мне по душе оно, юное, подрастающее наше поколение. Славные растут ребята — и юноши, и девушки. Рослые (акселерация!), пригожие, смышленые, талантливые. Что же касается знаний, мы, деды их, и помышлять о таком не могли. И не диво: живут-то они в какое время — научно-техническая револю?ция, шутка ли сказать! Разнообразнейшую информацию каскадами извергают радио, кино, телевидение, книги, газеты… И не захочешь, а уже птенцом желторотым столько будешь знать, сколько в прошлые времена не снилось и иному профессору.

Один недостаток у нашего юного поколения все же есть. В чем он состоит, хотите знать? Мне сдается, в том, что не любят они, юнцы наши, говорить. «Кому нужны болтуны!» Вы правы, болтуны не нужны, но и в молчании надо знать меру. Вот послушайте. Старшему внуку моему исполнилось шестнадцать лет, и он получил паспорт. Это решили отметить, созвали родственников, друзей. Сидели за столом и молодые ребята, одноклассники внука, все, как и он, с длинными волосами и едва пробивающимися усиками. Этим, внешним видом, они и выделялись за столом, и еще — молчанием. Кто постарше, поздравили виновника торжества, пожелали ему расти хорошим человеком, честным гражданином. Сверстники же после каждого такого тоста исправно подносили к губам рюмки с легким вином, которое им поставили, с аппетитом закусывали и… молчали. Хотя бы словечком кто-нибудь из них обмолвился…

И так весь вечер. Затем Игорь, внук, заявил, что они пойдут прогуляться. Так же молча, как просидели вечер, поднялись и, не попрощавшись, ушли.

Меня это, конечно, удивило и, если хотите, обидело. «Как это можно, — думал я, — просидеть вечер с людьми, не проронив ни слова? У них что, язык отнялся?» Так нет же, знаю, язык у каждого подвешен что надо. Как же это понимать? Скажем, молчали из чувства уважения к нам, старшим? Не смели то есть в нашем присутствии рта раскрыть? Это бы еще куда ни шло. Но опасаюсь я, что причина тут была иная. Не из уважения к нам, старшим, в рот набрали они воды, а совсем наоборот, тут как раз проявилась молодая заносчивость: перед кем, мол, бисер метать? Что они могут понять, старые хрычи?..

Конечно же я рад бы оказаться неправым.

Ну а когда молодые люди собираются вместе без старших… И в этом случае языки не очень-то пускают в ход. В ход идет другое. Сразу же включается радиола, гром такой, что чуть не рушится потолок, и начинаются танцы — наимоднейшие танцы с прыганьем, дрыганьем и кривлянием. Язык тут вовсе ни к чему.

А когда все же заговорят — заметили? — норовят обойтись минимумом слов, а то и вовсе половинками и четвертушками слов: па… ма… ба… К чему, например, произносить слово «рубль», когда достаточно первой буквы… Например: «Сколько ты уплатил за свои новые джинсы?» — «Сто пятьдесят рэ». Просто и понятно…

Когда же в употребление идет целое слово, в него пытаются вместить сразу уйму понятий. Для каждого понятия отдельное слово? К чему эта роскошь? Экономить надо, экономить во всем, особенно — в выражении чувств. Никто — боже упаси! — не должен заподозрить тебя в наличии хотя бы малейших сантиментов. Им отдали достаточную дань отцы, деды, одним словом предки. Они же, молодые, на этот крючок не попадутся. Нет, не в чести у них длинные речи, объяснения в любви и прочее. Не жди, чтобы раскрыли перед тобой душу. Чего ради? Подберут слово, одно-единственное, — хотите, оно что-то пояснит, а хотите, не пояснит ничего, но оно — на все случаи жизни.

Расскажу о внучке. Лена учится в педагогическом училище, на втором курсе. Так случилось, что отца направили на работу в соседний город. Вся семья пере?ехала, а Лена до окончания учебы осталась с нами, бабушкой и дедом.

Лена пришла домой, мы ждем ее с обедом.

Спросишь:
— Как у тебя сегодня дела, Лена?
— Нормально.
— Тебя вызывали.
— Да. 
— Как ты ответила?
— Нормально.
— Что значит «нормально»?
— Пять.

Назавтра:
— Сегодня тебя тоже вызывали? (Не будь этого вопроса, Лена вообще ничего не рассказала бы.)

В ответ — кивок.

 — Тебя ведь спрашивают.
— Я же говорю…
— Что ты говоришь?
— Да. 
— По какому предмету вызывали?
— По литературе.
— Ну и как?
— Нормально.
— Как это понять?
— Четыре.

Бабушка:
— Вчера «пять» было нормально, сегодня «четыре».
— Да, нормально.

После учебы Лена часто заходит на почтамт и звонит по междугородному автомату папе или маме. За обедом:
— Ты звонила сегодня домой?
— Да. 
— Что там у них?
— Нормально.
— Игорь сдает экзамены в институт?
— Да. 
— Как сдает?
— Нормально.

После обеда Лена уходит на дополнительные занятия. За ужином она сообщает:
— Игоря положили в больницу.
— В больницу?
— Его прооперировали.
— Прооперировали?!
— Аппендицит.
— Но вчера ты говорила: «нормально».
— А что я должна была говорить?
— Как он чувствует себя после операции?
— Нормально.

Поди пойми, что под одним-единственным словом может скрываться…

Скупость эта на лишнее слово меня бы не так тревожила. Меньше словом, в конце концов, всегда лучше, чем словом больше. Беспокоит другое: не является ли эта скупость на слово признаком скупости иной… Да, вы угадали мою мысль — не является ли она выражением скупости чувств, эмоций, бедности интеллекта? Нечего, говорите, этого опасаться? Пройдет, говорите, как всякая детская болезнь? Хотел бы так думать и я. Растет ведь у нас прекрасное юное поколение! Ну, а то, что двадцать разных понятий пытаются втиснуть в одно слово… Что ж, новые времена, говорят, — новые песни… Возможно, это и нормально.