А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Кимонко ДжансиКлипель ВладимирКононов ВикторКоренев ВладимирКузьмин ГеоргийКулыгин ПётрКучеренко СергейКялундзюга ВалентинаКомаров ПётрКабушкин НиколайКазакевич ЭммануилКазакова РиммаКовалёв ЮрийКозлов ГеннадийКомар ИринаКопалыгин БорисКостенко ИринаКостюк НатальяКохан Евгений

Клипель Владимир

Клипель В.

КЛИПЕЛЬ Владимир Иванович

Родился 28 июля 1917 г. в поселке Смидович Еврейской автономной области. В 1936 г. поступил в Свердловское художественное училище, но с четвертого курса был призван в армию. В 1940 г. защищал Родину в снегах Карелии, с июля 1941 г. — на фронтах Великой Отечественной войны сначала рядовым, потом офицером, дважды был контужен. Закончил войну на Востоке, в Маньчжурии. Награжден многими орденами и медалями.

В 1956 г. в Хабаровске вышла первая книга — роман «Медвежий вал». Затем были написаны еще около тридцати книг. Окончил Высшие литературные курсы и 20 лет работал редактором художественной литературы в Хабаровском книжном издательстве. За роман «Испытание на верность» и повествование «Солдаты Отечества» награжден серебряной медалью им. А.А. Фадеева.

Член Союза писателей СССР (России). Живет в Хабаровске. Почетный гражданин города.

СОЛДАТЫ ОТЕЧЕСТВА
Отрывок из романа

В эту ночь, ближе к утру, из Чухино выбрались трое: капитан Гоголадзе и два раненых бойца из его группы. Кои сутки пролежали, зарывшись в сугробы, и настолько перемерзли, что долго не могли говорить. Лишь отогревшись, они рассказали, что стало с остальными.

Тогда, группой, они гуськом проползли мимо огневой точки и крупнокалиберного пулемета, вынесенного метров на пятьдесят перед деревней в поле. В снежной яме по грудь топтались два гитлеровца в белых касках и в каком-то тряпье поверх шинелей. Они разговаривали и, может, только сделали вид, что никого не заметили, а сами подали сигнал своим. За ямой темнел длинный сарай, и Гоголадзе держал путь к нему, рассчитывая, что если соседи действительно ворвались в деревню, то должны находиться в этом обособленном строении. Группа стала приближаться к сараю, рассчитывая найти под его стенами укрытие, чтоб осмотреться и решить, как действовать дальше. Ползли друг за другом, чуть не касаясь головой валенок переднего. Внезапно двустворчатые двери сарая распахнулись и оттуда выбежали гитлеровцы. Их было много: на каждого нашего бойца приходилось по три-четыре немца. В первые же минуты схватки половина группы была переколота штыками, некоторых просто похватали и уволокли в сарай. Гитлеровцы действовали молча, и это было страшнее всего. Лишь несколько выстрелов, предсмертных криков — и с группой было покончено. Гоголадзе успел нырнуть в сугроб и зарыться в него с головой. Его не заметили, и он затаился, ожидая, что вражеский штык вот-вот пропорет ему спину. Он слышал, как гитлеровцы ходили и добивали раненых, как увели куда-то пленных.

Он пролежал в сугробе весь день до наступления темноты, не смея пошевелиться. В сарай входили гитлеровцы, выходили оттуда, снег был истоптан в свалке, и никому из них не приходило в голову прощупать глубокий сугроб, наметенный неподалеку. Ночью Гоголадзе осторожно выполз из сугроба. В сарае у костра о чем-то гомонили немцы, но снаружи не было никого. Вдруг он услышал стон. Из сугроба вывалился раненый. Гоголадзе потянул его за собой. Будь тот совсем беспомощным, едва ли капитан, сам обессиленный, утащил бы его, но тот полз, хоть и с трудом, и Гоголадзе только иногда подталкивал бойца, чтоб тот не отставал. Уже в пути, оставив позади сарай, они увидели еще одного ползущего, поняли, что это свой, окликнули и втроем добрались до передовой. Отсюда их вывели наши бойцы.

Выходит, Сидорчук не ошибался в своих предположениях, что если кто-то из соседей и ворвался в Чухино, то в живых не остался. Он доложил Горелову о случив?шемся. Перемерзший Гоголадзе нуждался в лечении, и его вместе с ранеными отправили в санроту. У капитана поднялась температура. Он горел от жара, в бреду выкрикивал команды, метался, порывался вскочить. Временам придя в себя, Гоголадзе долго и бессмысленно смотрел вокруг, припоминая, где находится. Врачи определили воспаление легких в результате сильного переохлаждения. На другой день его отправили в госпиталь. Теперь Сидорчук уже с неотступной настойчивостью требовал, чтобы артиллерия подавила огневые точки врага, ибо без этого все попытки атаковать Чухино останутся бесплодными. За эти дни он потерял личного состава едва не больше того, что получил в Пушкино, снова лишился командиров батальонов.

Начальник артиллерии дивизии Середин приказал нарастить на НП вышку. Он довольно отчетливо представлял сущность взаимодействия немцев между Чухино и Гостенево. Если последнее хорошо видно, то Чухино скрыто, и надо сделать так, чтобы оно тоже стало доступно наблюдению. Он стоял на опушке леса и ждал, когда разведчики замаскируют вышку, поскольку она значительно превышала окружающие ельники. С нее Чухино просматривается на всю глубину, целиком. Мороз пробирал Середина до костей, хотя на нем и был добротный полушубок. Он оттирал нос и щеки, чтоб не побелели, и втягивал голову поглубже в воротник. На эту вышку он возлагал большие надежды и хотел дождаться, когда можно будет туда подняться и самому все осмотреть.

 — Товарищ подполковник, вас там спрашивают. Срочно! — второпях доложил прибежавший от подводы ординарец.
— Какое-то начальство…

Середин поспешил на вызов. Рядом с его подводой стояла кошева, возле нее нетерпеливо похаживал командующий артиллерией армии полковник Сипягин.

 — Ну что тут у вас, докладывайте! — потребовал Сипягин, едва они поздоровались.
- Топчетесь перед паршивой деревенькой несколько суток. Давно пора было раздолбить ее прямой наводкой…
— Тут суть не в самой чухинской обороне, — сказал Середин.
— Главное звено в цепи — Гостенево!
— Ну если разобрались, веди, показывай!

Середин вел Сипягина на опушку. Чухино скрыто белой горбиной холма, а Гостенево в стороне лежало как на ладони, все на виду.
— Как только наша пехота поднимается, оттуда тотчас же начинают бить во фланг пулеметы и орудия прямой наводки…
— Так за чем дело стоит? Накрыть огнем это Гостенево и дело с концом! Сколько орудий можете собрать? По-быстрому. Ну-ка, поворачивайтесь поживее, гоните их сюда! Как ни маскировались, а выставить столько орудий, чуть ли не кучей, и остаться незамеченными едва ли возможно, и Середин все время ждал, что вот-вот в стене сарая отвалится щит и грянет вражеское орудие. От этого в душе копилось, нарастало томление, когда бросает то в жар, то в озноб. Он старался не подавать вида, искоса взглядывал на Сипягина, но полковник внешне вроде оставался спокоен, словно их ждал не бой, а простые учебные стрельбы. Или не ведает о грозящей опасности, или такая выдержка? Артиллерист он опытный, знает, чем грозит стрельба с открытой позиции, так что здесь скорее выдержка, характер.
— Начинать бы надо, пока не обнаружили, — высказал Середин свои опасения.
— Ну что ж, начинать так начинать, — согласился Сипягин.
— Все готовы?

Командиры расчетов доложили о готовности.

Сипягин приник к панораме, взял в перекрестие широкую дверь сарая, за которой наверняка таилось вражеское орудие.
— Огонь! — подал он команду.

Ее ждали, успели изготовиться, поэтому орудия ударили дружно, словно единым залпом. Земля содрогнулась, с ветвей густо посыпался снег, он взметнулся и в преддульных конусах. На мгновение всю позицию окутало белым облаком, которое заслонило от артиллеристов Гостенево, и они не могли видеть, что делается у врага.

 — Стрелять самостоятельно! — крикнул Сипягин.
— Беглым, огонь!

Середин видел в прицеле дом, обычный, крестьянский, сдобротными бревенчатыми стенами, там укрывались вражеские пулеметчики; наблюдатели уже не раз засекали их, хотя даже в прицел, при большом увеличении, он не замечал щелей, служащих амбразурами. Наверное, их открывали только на время ведения огня. Разрыв произошел внутри дома, из окон валила рыжая пыль. Середин снова послал снаряд в эту же цель. Если гитлеровцы укрываются в подполье, надо бить и бить, потому что осколками не сразу их достанешь. Сбоку грохотали другие орудия, и тугие волны горячего воздуха толчками накатывались на начальника артиллерии то справа, то слева. Он стрелял и ежеминутно ждал ответного огня, чутко прислушиваясь, не возникнет ли внезапный свист, чтобы тут же упасть на землю; но его привычный слух не улавливал в этом грохоте чужих, посторонних звуков.

Странно, однако противник молчал, будто не по нему пришелся этот шквальный налет, а по пустому месту. Расчеты не отходили от орудий, ожидая, что вот-вот завоют, засвистят вражеские снаряды. И Сипягин не подавал никакой команды, сидел на станине орудия, опустив устало руки и глядя безучастно перед собой, словно в глубокой задумчивости. Надо было ждать, чтобы укрыться, если начнется ответный огонь, или, если все обойдется, спокойно убирать пушки на прежние позиции. Нечего им больше делать здесь, снарядов нет, выпустили весь неприкосновенный запасец, возимый при орудиях на самый критический случай, когда приходит пора батарейцам отбивать внезапный наскок врага, чтоб не достались ему орудия.

Но почему же все-таки противник не отвечает? Не по вкусу пришелся налет? Сипягин внезапно подумал, что те орудия, которыми гитлеровцы сдерживали пехоту, разгромлены, разбиты, завалены в тех строениях, где они хоронились, и отвечать врагу нечем.
— Отдыхай, ребята! Закуривай! — весело скомандовал он и полез в карман полушубка за кисетом.
— Налетай на командирский табачок, не жалко. Хорошо поработали, молодцы!
— Товарищи командиры, уходят немцы!

Все живо обернулись в сторону Гостенево и увидели, как с дальнего, укрытого разбитыми домами конца деревни вытянулась на дорогу в направлении Чухино длинная колонна гитлеровцев. Они поспешно уходили, чуть не бегом, чтоб скорее миновать открытый участок дороги, где их могли обстрелять из орудий и минометов. Но снарядов, увы, больше не было. Артиллеристы молча смотрели, как уходит враг. Сипягин повернулся к Середину:
— По-моему, Гостенево можно занимать. Пошли, что ли? Кто со мной?
— Надо бы сначала пехоту… — нерешительно сказал Середин.
— А, чего там… Увидят сами! — и Сипягин, не мешкая, пошагал в направлении Гостенево.

Горелову донесли: противник покинул Гостенево и поджигает дома в Чухино. Сомнений не было — враг оставляет рубеж. Генерал отдал частям приказ: наступать, не позволить немцам уничтожить деревню!

Накануне Нового года дни были самые короткие. А тут еще постоянная низкая облачность… Сидорчук вылез из землянки-норы, где ему приходилось гнуться у телефона, устало расправил грудь и плечи, огляделся. Небо над лесом вроде бы подкрашивалось в зоревые тона, и он понял, что это кровянит облака огонь. Деревня горит. На этот раз он не оставил телефонистов, велел им тянуть нитку за ним, чтоб связь была тотчас же, как только придется остановиться. Скорым шагом он проследовал до опушки, здесь уже группировались бойцы, собранные из разных подразделений, потому что стрелков оставалось мало. Командир полка приказал разворачиваться в цепь и следовать за ним. Опять, как и у Поминово, ему предстояло вести подчиненных в атаку.
— Огонь! — напрягаясь, закричал Сидорчук и поднял над головой пистолет.

Разрозненные выстрелы зазвучали справа и слева, в этот винтовочный треск вплелись упругие очереди. Стреляли из ручных пулеметов с руки, справедливо полагая, что если противник поджигает деревню, значит, основные силы уже отошли, а прикрытие, факельщики, не станут упорствовать в обороне и под пулями постараются быстрее улизнуть. К тому же рядом в атаку идут другие полки, охватывая деревню полукольцом: теперь с бугра наступающие виделись четко, как на ладони, хоть считай их. По всему полю, озаренному огненными всполохами пожаров, лежали убитые, полузанесенные снегом, и казалось, что кто-то плугом взбугрил землю, поднял пластами, да не успел забороновать, засеять. Сидорчук старался не смотреть вокруг, но глаза помимо воли все улавливали, и эти страшные картины — зловещие огни пожаров и до кровавости озаренный пламенем снег, на котором проложили борозды те, кто шел и полз к своему смертному рубежу, — врезались в мозг, в сердце, чтоб никогда не изгладиться из памяти. Боже мой, разве думали те, кто осенью отступал этими полями, что за каждую пядь земли, за каждую деревню, чьих и названий-то не запоминали, а просто оставляли позади, придется платить такой дорогой ценой, прилагать в контрнаступлении столько усилий!..

К утру в штаб принесли «медальоны» погибших и различные крестики, ладанки, образки — собрали у старообрядцев. Каких только тут не было: резанных из темного дерева, отлитых из свинца или олова, медных и бронзовых, искусно выполненных и грубо кованных деревенскими умельцами. Передавались они в каждой семье от поколения к поколению как заговор от всяческой беды. Да только не оберегли они тех, кто шел в атаку на пулеметы и автоматы врага…

Рука немела от усталости, когда писал множество извещений: «Ваш сын (брат, отец, муж) погиб смертью храбрых в боях за Родину, похоронен в деревне Чухино…»

Не знаю, какая сила духа была в нас заложена, что помогло не свихнуться, выдержать подобное напряжение и не обезуметь от пережитого. Когда не стало сил держать в руке ручку с пером и я почувствовал, что уже перестаю соображать, пошел на подсклад полка к старшине Меньшикову.
— Дай мне водки! — попросил я его.
— Иначе я сойду с ума.

Он, видимо, понял мое состояние, ведь до этого я свои «наркомовские» отдавал другим; не говоря ни слова, взял черпачок — узкий жестяной стаканчик на четверть литра — зачерпнул из бочки и дал мне.
— Пей! — и сунул кусок вареного холодного мяса. Плохо помню, как добрался до избы штаба, лег на полу у стены и провалился в глубокий сон…