А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Гейкер ВалентинГладких ТатьянаГрачёв АлександрГребенюков АлександрГай АнатолийГран Пётр

Гребенюков Александр

Гребенюков А.

ГРЕБЕНЮКОВ Александр Васильевич

Родился 6 сентября 1950 г. в Хабаровске. Окончив семь классов, поступил в ГПТУ, где получил специальность плотника. Работал на стройках города. После армии уехал на Камчатку, где четыре года работал на рыболовном флоте. В 1984 г. вышла первая книжка — сборник рассказов «Порожний рейс». Автор книг «Побережье», «Пассажиры», «Неделя в сентябре», «Ох уж эти русские», получившая губернаторскую премию. Был участником Всемирных фестивалей молодежи в Москве (1985г.) и Пхеньяне (1990 г.). В 2003 г. издал книги «Ангел и Бес», «Киллер и священник».

Член Союза писателей СССР (России). Живет в Хабаровске.

СОБАКА
Рассказ

Это была овчарка, хотя и не самой чистой породы. Выдавали уши. Они не стояли торчком, а наполовину свешивались, и это придавало ей добродушный вид. Но глаза на острой морде светились умом и пониманием. Большое длинное тело было поджарым, как у гончей. Видно, собаке не сладко жилось. Да и то сказать, если она объявилась у большого магазина с фуражкой без козырька для сбора денег, было понятно, что нужда и хозяин заставили ее попрошайничать.

Кто и как научил собаку просить милостыню, можно только гадать. Но собака появлялась каждый день у центрального входа, садилась на задние лапы, клала перед собой фуражку и провожала взглядом каждого прохожего. Чтобы не было сомнения, что она здесь делает, на шее у нее висела картонка, на которой фломастером было выведено: «Пожалейте». И прохожие, не находя взглядом хозяина, удивлялись и жалели. Кто сколько мог кидал в фуражку мелкие купюры.

Овчарка сидела часа два-три, потом подхватывала зубами фуражку с милостыней и неизвестно куда убегала. Затем появлялась снова. Иногда собаке бросали кусок пирожка или булки. Она с жадностью съедала. Как-то ее заметил участковый. Долго стоял перед ней, наморщив лоб и соображая, как поступить. По инструкции полагалось гнать нищих с центральных улиц.

Собака словно почуяла в нем хозяина улицы. Она положила морду на передние лапы и снизу уставилась на милиционера внимательными, настороженными глазами, изредка помахивая хвостом и выражая покорность, хотя что-то гордое и независимое в ее взгляде просматривалось. Мол, я добрая, но хамского поведения не люблю.

Участковый, недавний выпускник школы милиции, с облупившимся от солнца носом, присел перед ней на корточки. Сказал:
— Нарушаем общественный порядок.

Собака подняла морду, вдохнула в себя запах молодого, распаренного тела и опять положила морду на лапы. Словно согласилась. И тут же махнула хвостом. Мол, что поделаешь, жизнь-злодейка заставила.

- А хозяин где?

Овчарка отвела глаза в сторону. Не стала выдавать.

- Дожились, — буркнул участковый. Поднялся. Сунул руку в карман и вытащил мелкую купюру, бросил в фуражку.
— Ладно, сиди, — разрешил он. 
— Только не кусайся.
— И пошел дальше по своим делам.

Одно время мальчишки попытались воспользоваться «кассой» овчарки, но та при их приближении вскакивала, нависала грудью над фуражкой и угрожающе рычала, скаля острые клыки, явно давая понять, что рэкета не потерпит.

Собака появлялась и в зной, и в дождь, и только когда дул сильный ветер, ее не было на месте. Видно, хозяин не выпускал ее в такую погоду, понимая, что все достанется ветру.

Так продолжалось два месяца. Народ постепенно привык к собаке, и уже многие проходили мимо, делая вид, что не замечают умных, преданных собачьих глаз. Иногда собака, возмущенная равнодушием людей, вскакивала на длинные лапы и несколько раз гавкала, но вполголоса, не угрожающе, а вежливо напоминая о себе. Но и это плохо действовало, и прохожие только ускоряли шаги. Вызвано это было не жадностью, просто жить становилось все хуже, и даже собаке нечего было подать. Вскоре в ее фуражку вообще перестали что-либо бросать. Наконец, настал день, когда собака не появилась совсем. А еще немного погодя, из дома, расположенного в двух кварталах от магазина, похоронили одинокого старика. После этого собаку больше никто не видел.

Постоянные покупатели магазина еще помнили про собаку какое-то время и взглядом искали ее поблизости. Но и об этом скоро забыли. Только щемило что-то в душе, а от чего — не догадывались.

СВЕЖИЙ ВЕТЕР В ПАРУСА
Рассказ

Второй штурман Владимир Крон был не в духе. Он понимал, что самое последнее дело судить о человеке по его внешности, но парень, которого ему дали рулевым, ему сразу не понравился. Да и впрямь, глядя на лицо рулевого, не надо было иметь особую проницательность, чтобы догадаться: с таким детским садом совершенно не о чем будет разговаривать. Каждая вахта, особенно ночная, станет похожа на сидение в больничном покое.

Крон с раздражением рассматривал замершего у штурвала рулевого. Надо же, уставился в компас, точно его заколдовали. Наверное, представляет себя на шхуне «Святая Мария», бегущей к берегам Америки, и воображает из себя Колумба. Крон скривился и отвел глаза в сторону. Буркнул:
— Курс?
— Курс двести тридцать градусов, — четко отрапортовал парень.
— Вольно.
— Что? — не понял рулевой иронии штурмана.

Крон не ответил, прошел к большим квадратным иллюминаторам и ткнулся лбом в холодное влажное стекло. Когда-то он сразу определял температуру и влажность стекла. Почему? Очень просто. Потому что не более как десять лет назад голова его представляла аккуратно подстриженный газон. Сегодня же две огромные подковы-залысины венчали его лоб. Правда, счастья они не приносили.

Штурман зевнул и всмотрелся в ночь. Ни черта не было видно. Словно заляпали стекло грязью. Ни луны, ни звезд. Даже привычного, успокаивающего шуршания волн за бортом не было слышно. Судно точно повисло во мраке. Странная ночь… Крон потер подбородок с таким ожесточением, будто тот занемел. Вздохнул. В море он вышел, наверное, сороковой раз. Впрочем, точного учета он не вел и вполне возможно, что рейс был и сорок пятый. Он так привык к штурманской рубке, что в густом окружении приборов, которые здесь собрали, словно не нашли другого места, ощущал себя тоже чем-то вроде автомата, который действует согласно заложенной в него программе. Иногда ему казалось, что он тоже пикает, потрескивает, щелкает и слабо фосфоресцирует. Особенно такое чувство нападало на него в первую ночную вахту. Для него эта вахта была самая тяжелая, самая нудная, самая длинная. Что-то на него действовало в эти первые часы выхода из порта. Какое-то чувство утраты начинало терзать душу. То ли это была боязнь утраты земли, то ли тревога за жену и детей, которых он снова не увидит несколько месяцев, то ли… — а уж это было совсем ни к чему — осознание уходящей жизни. Крон лбом оттолкнулся от иллюминатора и качнулся с пятки на носок, глубоко упрятав руки в карманах.

Как жаль, что нет так осточертевшего рулевого Веньки, с которым он плавал лет шесть. Вот уж зубастик, вот уж мастер непечатного слова, язык которого мог вполне соперничать с длиной экватора. Уж он-то бы облегчил душу, задурил мозги, с ним бы вахта пролетела, как чайка над клотиком. Этот прохиндей знал столько забавных историй, что за жизнь не переслушаешь. Сочинял он их, что ли? Да сочинял конечно. Где его сейчас носит? Говорил, что к матери поедет в родную деревню. А! Не все ли равно. Оставил, подлец, с этим молокососом.

Штурман прошел по затемненной рубке. Остановился возле рулевого, вглядываясь в наивное мальчишеское лицо, которое с неослабевающим вниманием следило за картушкой компаса. Глаза парня в зеленоватом свете приборов выражали глубокую мечтательность. Крон презрительно дернул губой. Венька б давно поставил штурвал на «автомат» и заливался соловьем. А этот…

- Первый рейс? — спросил он. 
— Первый, — опять четко, как на экзамене, ответил рулевой.
— Куришь?
— Нет.
— Правильно. Рано тебе еще, — сказал Крон и чуть не добавил «сопляк», но сдержался. Парень почувствовал себя неловко от стоящего рядом штурмана. Стрелка компаса отклонилась вправо.
— Точнее держать, — процедил Крон и решил хоть на минуту отослать куда-нибудь рулевого. Слону было ясно, что это лишнее, гнать рулевого в непроглядную ночь, но ничего он поделать с собой не мог.
— Замерь скорость ветра, — приказал он. 

Парень послушно схватил прибор и выскочил из рубки на левое крыло мостика. Крон стал к штурвалу и, небрежно касаясь пальцами его отполированных рожек, легко удержал судно на курсе. Он смотрел на фосфоресцирующий огромный глаз картушки компаса, и вдруг… что-то странное стало происходить вокруг. Штурман подумал: уж не свихнулся ли он от своих дурацких мыслей? А произошло следующее. В рубке неожиданно посветлело как днем. То есть почему как днем? День и был! Яркое солнце ударило по иллюминаторам. Розовые, голубые, малиновые блики заиграли на пластике подволока, на линолиуме палубы. А вокруг раскинулось море. Оно было настолько неожиданного цвета, какого штурман никогда раньше не видел. А если видел, то совершенно забыл. Для него оно давно превратилось в обыкновенное водное пространство, по которому он привычно прокладывал очередной курс. Но это море, что сейчас видел он, поразило его своей необыкновенной красотой. По нему в разные стороны шли корабли всевозможных флагов и построек. Здесь были древние галиоты и триеры, скользили элегантные трехмачтовые фрегаты, летели, почти не касаясь волн, эфирные шхуны, проходили современные, невиданной конструкции супертеплоходы и уж совсем невиданные воздушные замки проплывали мимо, поражая фантазией и гениальностью изобретателя. Почти вплотную разминулся с ними веселый бриг, на мачте которого полоскался «черный роджер». Пираты выплясывали на палубе, приветливо махали Крону шляпами и платками. На горизонте пускали высокие, радужные фонтаны киты. Дельфины наполняли море как резиновые мячики. На траверсе, в двух кабельтовых, показался остров, утопающий в тропической зелени, с тростниковыми хижинами на песчаном берегу. К теплоходу стремительно неслись пироги с гостеприимными туземцами… Вдруг раздался удар захлопнувшейся двери, штурман вздрогнул, оторвал глаза от картушки компаса и перед ним словно упал черный занавес. Какое-то мгновение он ничего не видел, а прозрев, разглядел перед собой парня с ариометром. Тот что-то говорил, но штурман не слышал. Кровь так сильно стучала в висках, что заглушала все звуки. Он только кивнул на штурвал и отошел. Оглянулся на рулевого. Парень снова утопил восторженный взгляд в электромагнитную картушку компаса. Крон ничего не понимал. Вокруг снова замерла томительная атмосфера ночной вахты.

Он прошел в свой угол и сел на крутящийся стул. Над головой тихонько, словно сверчок, скрежетал эхолот, вырисовывая неровную полоску океанского дна. Крон оперся спиной на ящик с сигнальными флагами. Что-то с ним происходило. И причиной тому был этот странный новичок. Похоже, что от него на Крона накатывались телепатические волны и он таинственным образом принимал мысленное поле парня, его розовые, юношеские мечты. Свежий ветер подул в обвисшие паруса кроновской души. Каким образом это происходило, он объяснить не мог, но что-то в рубке случилось в эту ночь. То ли причиной являлась масса приборов новейшей электроники, создающих свои силовые поля и замкнувшие штурмана и рулевого, как два электрода. То ли в этом была виновата предгрозовая ночь, содержавшая в себе черт-те какие загадочные явления. То ли парень этот… А впрочем, все это ерунда. И не важно. Что-то происходило с самим Кроном.

Не в силах противиться странному влечению — так ему хотелось снова заглянуть в тот прекрасный мир — штурман поднялся со своего места и подошел к рулевому.

- Послушай, парень, — мягко заговорил он. 
— Иди сядь, покури. Я постою. Рулевой насторожился. Он уже заметил неприязнь штурмана к себе.
— Ничего, я не устал, — возразил он. 
— Да и не курю ведь. Крон испугался, что парень не уступит ему место.
— Все равно. Ты посиди. Первую вахту всегда тяжело стоять, — почти умоляюще попросил он. 

Рулевой пожал плечами и отошел от штурвала. Крон ухватился за него так, словно они прямо сейчас должны были врезаться в скалу. Руки у него задрожали, судно рыскнуло влево-вправо. Но штурман быстро справился с собой и выровнял курс.

Два огромных фосфоресцирующих глаза смотрели на него с приборной доски. И Крон тут же ощутил, как все в нем успокаивается. Он снова стал погружаться в новое, радостное, обновляющее чувство…

Рулевой стоял сбоку у иллюминатора и с изумлением глядел на штурмана. Он не узнавал этого еще десять минут назад мрачного человека. За штурвалом стоял юноша с просветленным, счастливым лицом.

А судно шло точно заданным курсом. Кромешная тьма окружала его со всех сторон света. И сам танкер был затемнен и черен, скользя по морю беззвучной, призрачной тенью. Только из рулевой рубки исходило зеленоватое, волшебное свечение.