А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Гейкер ВалентинГладких ТатьянаГрачёв АлександрГребенюков АлександрГай АнатолийГран Пётр

Гладких Татьяна

Гладких Т.

ГЛАДКИХ Татьяна Иннокентьевна

Родилась 18 декабря 1952 г. на прииске Белая гора Николаевского района Хабаровского края. Окончила факультет журналистики Дальневосточного государственного университета.

Работала в газетах, на радио, редактором книжных издательств, зав. отделом прозы журнала «Дальний Восток». Писать художественную прозу начала, по ее словам, из любви к русскому слову. Рассказы публиковались в журналах и коллективных сборниках. Первая книга «Странники» вышла в 1996 г. 

Участвовала в 1986 г. в краевом семинаре, в 1989 г. — во Всесоюзном совещании молодых литераторов.

Член Союза писателей России. Живет в Хабаровске.

ДОРОГА ДОМОЙ
Отрывок из повести

Однажды Гавриил увидел во сне родину. Неясно, как на туманной картинке: сначала проступил Амур, а после по-над берегом дом с садом…

Проснулся, а на душе — как в вербное воскресенье. Легко и даже вроде плакать хочется, так слезы на глаза и навернулись. Он потихоньку вытер их и огляделся. Рассвет лишь брезжил, и все спали, только Илья уже проснулся и, стоя у окна, вдевал нитку в иголку.

-Шей да пори, не будет свободной поры, — приветствовал его тихонько Гавриил.
— Возьми мою иголочку, возьми.
— Вскочил и сунул руку под подушку: там у него лежало все добро.
— У моей ушко больше, тебе ловчее будет.
— Ты что такой-то? — взял Илья иголку.
— Что сияешь?
— Сон увидал хороший, — лег снова Гавриил на нары: в последний месяц стал он сильно уставать, все что-то обмирает, словно птичка. — Вроде Амур, дом, сад наш видел…

В бараке потихоньку просыпались. Гул голосов, чиханье, топот заглушили голос деда. Он замолчал, закрыл глаза. Сквозь веки пробивалось солнце. Солнце видит землю только теплой и доброй, вспомнил Гавриил. Ахорошо, наверное, землей быть. Сейчас уже на ней пошли в рост травы, и бегают по ним кузнечики, жуки…

 — Заснул опять, — взглянул Илья на Гавриила. — Помрет старик наш скоро.
— Что так? — свесился с верхних нар Петрович.
— А у него в глазах уж небо стало появляться. У наших стариков, — Илья по матери был из тунгусов, — такие же глаза бывают перед смертью. Все в них отжило, стихло, и только синева одна осталась. А это верная примета: ему стал тесен малый мир и он уже в большой собрался, к верхним людям.

 — А может и помру, — охотно согласился Гавриил. — Мне, милые, ведь семьдесят уже… или шестьдесят девять? Петрович, — кликнул он, — у нас какой год нынче?
— Тыща девятьсот сорок седьмой.

Гавриил принялся считать:
— Мне бы шестьдесят, когда садили, я десять лет сижу… выходит, все же семьдесят.

Прожито что пролито: не воротишь. Вчера в обед пролил он миску супа. Шел с ней к столу, вдруг ноги подкосились, он упал: был суп и нету. Был суп с крупой… и нету. Горячий был… наваристый такой, а — не воротишь.

Дверь загремела, заскрипела и открылась:
— Коренев! — Гавриил вскочил.
— Собирайся!
— Голому собраться — только подпоясаться, — засуетился он, вытаскивая из-под нар портянки, и медленно, испуганно осел:
— Куда?
— Домой. Тебя из лагеря сегодня выпускают.

В тот день было десятое июня. Об этом Гавриил узнал случайно. Он вышел за ворота, а на дворе день тихий, ясный, солнце светит: того гляди, что небо улыбнется. А к морю вышел, там и вовсе все сверкает: какой-то дивный праздник мир справлял.

 — С праздничком вас, — он низко поклонился мужику, сидящему на берегу у лодки.
— А что за праздник? — удивился тот.
— Десятое июня нынче, вроде никакой.
«Ага, — подумал Гавриил, — десятое июня… Выходит, впереди все лето. До холодов дойду ли нет? — Он принялся считать: — Тут, до Амура, берегом моря, дней за двадцать доберусь, наверно. А там еще две тыщи верст. Если идти в день верст по двадцать… По двадцать не получится: где речка ляжет на пути, где дождь прольется… А, ладно, под дождем пойду, он летом теплый. Глядишь, еще и подрасту, как гриб. — Гавриил засмеялся.- А то уж что-то я совсем согнулся, приду домой — старуха не узнает».

 — Берем все же по двадцать… Сто дней идти выходит, — он вздохнул. — Ох он, Амур, и длинный…
— На пароходе покороче будет, — хохотнул мужик.
— На пароход-то денежку ведь надо, — напомнил Гавриил.
— Пешочком потихоньку доберусь. Что мне? Я налегке, безо всего…

Он улыбнулся: как в последний путь. Бог напоследок счастье дал: пройти, полюбоваться, попрощаться. Нет ничего с собой: ни денег, ни вещей и ни забот. Одна душа осталась, и полетит она, и полетит по рекам, по лугам, по синим сопкам…

 — Да ты в уме ли без ума? — спросил рыбак сердито.
— Тут и мужик здоровый не пройдет, а ты… дней пять протянешь самое большое.
— Ты прямо как Петрович, — Гавриил расстроился.
— Тот тоже: «Они тебя на смерть, наверно, выпускают, да лучше б сразу пристрелили… Пропадешь в тайге!»
— Тут ведь живой души не встретишь: места безлюдны, нежилые. А есть, а ночевать?
— В июне каждый кустик ночевать пустит. А уж поесть… в тайге ли горевать? — Гавриил даже засмеялся.
— Пройдусь за милу душу. Мы на земле ведь странники. Да, милый, странники, а ты поди не знал? Ну ты чудной, да мы же тут пришельцы, а отчий дом наш там, на небесах. Не заворачивай меня с дороги, я пойду…

Он скоро выбрался на твердую полоску и зашагал по ней легко и споро. Есть удивительная легкость в чувстве странника, когда ничто не держит и не тяготит, душа оторвалась от тела, и вот она летит, летит! Как славно-то отдаться вольной жизни, морскому ветру, крикам птиц, дороге… Как славно слышать запах моря, вкус соли на губах и этот ветер, вольный встречный ветер, несущий в небе облака, несущий в море волны. Гавриил вдаль глянул, и душа запела:
Благословляю вас, леса…

Голос сорвался, но Гавриил почувствовал — на миг. Сейчас он снова запоет, как прежде, легко и радостно, легко и беспечально. Он медленно обвел глазами сопки, море, заметил тень облаков на сопке и запел:

Благословляю вас, леса,
Долины, нивы, горы, воды!
Благословляю я свободу
И голубые небеса!

Ах небеса — как на иконе «Благодатное молчание»… Денек был славный: море едва очистилось от льдов, но солнышко, тепло брали свое — он даже маленькую травку видел. А то раз видел рыбу-серебрянку, другой раз видел синего кита… да мало ли, чего еще он видел.

Однажды — уже шел третий день пути — в камнях что-то сверкнуло. Он наклонился и увидел: там лежит колечко. Колечко было оловянным и слегка погнутым, но камешек, подернутый чуть илом, блестел будто живой. Гавриил вытер его полой рубахи и залюбовался.

Славный суперик, улыбнулся Гавриил. Вот и гостинчик есть старухе. А то куда годится? Десять лет дома не был, вернулся — и гостинца не привез. Не по-людски, пожалуй, это будет. Он раньше привозил всегда гостинчик ей: то ботики, то шаль, а то отрез. Дарья потом ходила по соседкам, говорила: «А мой-то мне на юбочку, на кофточку привез». Теперь пойдет и скажет: «А мой-то мне суперик с камешком привез». Гавриил даже засмеялся…

А ничего, что перстенек? — забеспокоился вдруг он. — Ведь не молоденькая, скажет: не к лицу румяна. Ну, скажет, старый учудил: колечко мне привез, как крале. Платочек было бы конечно лучше… какой-нибудь бы в крапинку, с каймой. Но ведь платочек на дороге не валялся: суперик тоже хорошо, наденет и — куда с добром.

А если не налезет? Колечко было маленьким и узким, его, наверно, потеряла здешняя гилячка. У них, гилячек, пальцы, как былинки, а у его-то Дарьи — во рука! Да уж она, наверно, ссохлась, как и я, подумал Гавриил.

Все десять лет он не имел вестей из дома и сам не мог им весточку послать. И как там Дарья? Может, померла? Жива, подумал он, жива, только совсем уже усохла. Налезет перстенек-то, подойдет…

С тех пор стал Гавриил поглядывать под ноги: ведь дома еще дети, внуки. Ну дети — ладно, а внучат бы надо одарить, они гостинцы любят, им это забавно. Обступят, глядеть будут: что дед принес из дальних странствий?

Он подобрал две голубые дивные ракушки, нашел плавник от сетки, красивый гладкий камень, а как-то раз у старого кострища нашел кем-то забытую резную ложку.

Однажды под ноги попалась банка. Он заглянул в нее — пуста… Был пятый день пути. Хлеб, что Илья собрал ему в дорогу, кончился вчера, а ягоды-грибы в тайге еще не подоспели. К полудню Гавриил стал обмирать.

Он лег, закрыл глаза. Качает, улыбнулся Гавриил, как мать в зыбке качает… Сейчас засну и не проснусь, подумал он и тут же услыхал: «Не спи». Глаза открыл — невдалеке на камне птичка.

 — Ишь, прилетела, разбудила, — улыбнулся. — Чирикаешь, веселая такая. А я вот что-то опечалился сегодня, прямо и ноги не идут. А знаешь, по земле еще пройти охота… Амур бы увидать, дом, сад наш. Ох сколько в том саду птиц было! Там и скворцы, и ласточки, и вот таки, как ты, синички… Но не в обиду будь те сказано, я больше жаворонков полевых люблю. — Синица что-то торопливо прошептала. — Ты тоже птаха милая, но жаворонок… Я помню, маленький совсем был, сидел с отцом на поле в шалаше и жаворонка слушал…

Он опустил голову и долго плакал, лишь иногда чуть слышно всхлипывая.

О чем он плакал? О том, что скучна старость? Что скучен весь осиротевший мир? Что он один, совсем один в дороге и слушает его только лесная птица? Как одиноко, Господи, как одиноко! И неужели впрямь мы одиноки на этом тяжком горестном пути, и нет ни помощи, ни утешения, ни защиты?

Гавриил поднялся. Зачем-то дал же Бог ему пройти по свету, зачем-то выпал напоследок этот путь…

у вертолёта

Уже спустилась ночь, а он все брел и брел куда-то. И вместе с ним по небу брел прозрачный месяц, прохладный ветер плелся по пятам. Вот снова впереди блеснула речка. Он подошел: вода была быстра, но речка мелкой.

Что-то темнело возле камня. Он пригляделся — это была рыба. Спит. Прибилась к камню да и спит. Тут мелко, подумал Гавриил, если осторожно, так я ее руками прям словлю. Он снял котомку и тихо вошел в воду. Рыба тотчас метнулась, Гавриил за ней и подскользнулся, упал в реку.

Он выбрался на берег и подождал, пока с него стечет вода, потом лег на песок у речки. Гавриил съежился в клубок, прижал к себе котомку, но теплей не стало. Он съежился сильней, закрыл глаза и медленно, вместе с песком, камнями, начал остывать. К утру совсем застыну, понял.

Вдруг на лицо упали чьи-то слезы. Кто тут? Кто плачет? Дарья, что ли? Нет, то упал туман, он наползал на Гавриила с моря. Обмоет и покроет, подумал Гавриил, обвыть вот только некому. И следом раздался горький плач: это проснулась и о чем-то о своем затосковала чайка.

Что не спалось ей в эту ночь, что не лежалось? Чего она вдруг всполошилась, полетела и закричала жалобно и горько?
 — Ты не тоскуй, — сказал ей Гавриил. — Чего там! Жизнь прошла.

Вот ведь где смерть настигла… схоронить-то некому. Ничо, подумал Гавриил, найдут и похоронят, поверх земли-то не оставят.

Он лег на спину — ох как вызвездило небо! Вон Птичье гнездышко…
 — А вон и Кичиги взошли! — обрадованно вскрикнул.
— Три ярких-ярких звездочки… ой, как они далеко!

Невнятным детским языком душа заговорила и замолчала, застыдилась. Гавриил вздохнул. Ему откликнулся вздох волн, ночного ветра — как будто вся земля вздохнула и опять затихла…