А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Салин ЮрийСемченко НиколайСукачёв Вячеслав (В. В. Шпрингер)Сысоев ВсеволодСамар АкимСамар ЕрмишСеменов АрсенийСмоляков СтепанСоломатов ВикторСуходольский Виктор

С

Салин Ю.

САЛИН Юрий Сергеевич

Родился 11 января 1938 г. в с. Троица Спасского района Рязанской области. Вырос в Подмосковье, в деревне Электросталь. Окончил Московский институт нефтехимической и газовой промышленности им. академика И. М. Губкина. Работал геологом. Возникла необходимость выразить себя в творчестве — научной и художественной литературе. В 1981 г. вышла первая книга «Отраженный свет». Доктор геолого-минералогических наук, профессор, автор более двухсот публикаций, 14 книг, среди них научные издания, беллетристика, философия, публицистика.

Член Союза писателей России. Живет в Хабаровске.

ПОЧЕМУ У НАС ВСЁ НЕ КАК У ЛЮДЕЙ?
Рассказ

Этажом выше привыкшего к спокойной и размеренной жизни профессора жил безалаберный студент. Он возвращался домой когда придется, иногда далеко заполночь, раздевался и с грохотом сбрасывал ботинки на пол, чем не давал бедному профессору ни работать, ни отдыхать. Тот однажды и сделал ему замечание. На следующий день студент пришел опять очень поздно, бережно стянул с себя ботинки; один он аккуратно положил на пол, а другой вырвался у него из рук и грохнулся об пол. Посожалел студент, но … делать нечего, лег спать.

Через полчаса в комнату врывается разъяренный профессор:
— Когда же, наконец, вы снимете второй ботинок?!

Вот так профессора и цивилизованные люди, немцы и англичане, привыкают из поколения в поколение к железному распорядку жизни, — если ты снял первый ботинок, вслед за ним снимешь и второй, за ночью следует день, за зимой — лето, если зашел в парикмахерскую, непременно выйдешь побритым, и если посеял, то обязательно пожнешь, и вообще упорный труд всегда вознаградит тебя щедрым результатом. А наш, русский мужик, он вечный студент в школе жизни. И если солнце назавтра вообще не взойдет, он удивится меньше, чем немец, не добравший осенью полцентнера с гектара до запланированного урожая.

Западные европейцы у себя в благодатных краях привыкли к размеренному климатическому распорядку, с которым и привели в соответствие распорядок хозяйственный, прежде всего в сельских полевых работах, из чего в свою очередь абсолютно неизбежно вытекал порядок житейский, государственный, правовой, экономический, научный…

«Война войной, а обед по расписанию!» Могла эта пословица быть русской? Ни в коем случае! Когда слышишь ее в первый раз, невдомек даже, о чем идет речь.

У нас же, проклятых русских, вечный беспорядок. Начиная с климатических явлений. И начало весны у нас раз на раз не приходится, и «возвраты холодов», или попросту заморозки, случаются хоть в мае, хоть в июне, хоть даже и в августе; у нас и оттепели посреди зимы, и сушь и слякоть когда ни попадя, и снег, и метели… И на Новый год в Москве то минус тридцать, то ноль.

Почему именно Колумб открыл Америку? Да никакого здесь фокуса и нет, тем более подвига. Устойчивые, всегда одного и того же, восточного, направления, пассатные ветры кого хошь прибьют к Америке из Испании, хоть бутылку с запиской, хоть бревно, хоть Колумба. А попробовал бы первооткрыватель Нового Света поплавать на нашем поморском Севере, что бы он открыл — Грумант, Колгуев или Мангазею?

Могла бы пословица «Куда кривая вывезет» родиться на Западе? Ни за какие коврижки! У них все прямое, а у нас…

Об этом пишет и В.О. Ключевский: у нас никогда ничего нельзя загадывать заранее («русский мужик задним умом крепок»); всегда мы идем окольными путями («только вороны прямо летают»), — если попытаешься спрямить дорогу в лесу, в болоте, на пойме, то всегда ошибешься и прогадаешь, и придется тебе после долгих блужданий все равно выйти на ту же самую, извилистую, словно змея проползла, тропинку. И нет в Европе народа менее избалованного, приученного меньше ждать от природы и от судьбы, и более выносливого; нет народа, способного к такому напряженному труду на короткое время, но нигде и нет такой непривычки к ровному и размеренному постоянному труду.

Можете представить себе немецкий «авось»? Медведь в лесу сдохнет от удивления, если немец приступит к делу без плана и расписания!

Пропадай, моя телега, все четыре колеса! Это еще бабушка надвое сказала. До смерти мы работаем, до полусмерти пьем. Да с топором, с рогатиной, я сам страшней косматого, иду, мой лес! — кричу. Нет уз святее товарищеских. Сам погибай, а товарища выручай. И какой же русский не любит быстрой езды, его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда — черт побери все! — его ли душе не любить ее? 

В этих поговорках и присказках, созданных народом или воспринятых им от великих выразителей его мысли, — вся суть русской натуры.

Такие вот нормы и привычки вошли и в основу нашего общественного устройства. И как приживется у нас цивилизованная демократия, правовое государство? Если душа у нас не такая, то и европейский мундир нам не по фигуре. Не по Сеньке шапка. Земля у нас большая, порядка только нет…

Блаженный Августин завещал: люби и делай что хочешь!

Любить — это отдавать, а брать — значит, ненавидеть. Стремление к богатству, алчность — это сгусток ненависти. Насколько же надо ненавидеть ближнего, общество, природу, чтобы хапать, хапать, вырывать кусок из горла у ближнего, отнимать у общества, истощать природу!

А если ты ни у кого ничего не хочешь отнять, если ты готов помочь любому попавшему в беду, зачем нужны право, силовые органы, адвокатура и прокуратура? Кому нужно подозревать тебя в чем-то плохом, подглядывать за тобой, уличать и обличать? И если ты сам не подозреваешь ближнего в том, что он воспользуется своими преимуществами (а физического, да и интеллектуального, равенства в природе никогда не бывает) тебе во вред, зачем же ты будешь ограничивать его свободу действий? И если вами обоими никто не будет командовать, принуждать вас к чему-то, заставлять и приневоливать, что может стрястись такого плохого? Зачем организация, когда и без нее все идет хорошо? Когда есть доверие, нужна ли регламентация?

Анархическая натура русского мужика описана слишком многими, но не меньше циркулирует указаний и на противоположную черту его характера — готовность к подчинению, к исполнению приказов. И это порождает вопросы.

Как анархия сочетается с монархией, с диктатурой и, если угодно, с тоталитаризмом?

Абсолютно естественно. Попробуйте выйти в море на корабле, на котором не установлено единоначалие, совершенно необходимое в экстремальных ситуациях. А других ситуаций в море и не бывает. Нет уж, тут не до демократии, тут рассусоливать, дискутировать и вотировать некогда. Потонешь за здорово живешь! — это ясно каждому.

Вот и любые самые свободолюбивые анархисты в предвидении чрезвычайных событий вынуждены были учреждать у себя абсолютную монархию, то есть, в буквальном переводе с греческого, единоначалие. Вряд ли можно найти в истории более бесшабашное и вольное сообщество, чем наши казаки. Но походного атамана они выбирали всегда. При этом на казачьем круге, провозглашавшем новоизбранного руководителя, над головой атамана вешали саблю. Чтобы не забывал товарищество. Не зарывался. Иначе… И бывало, что сабля шла в ход. Или — не оправдавшего доверия «сажали в воду», то есть завязывали в мешок — и в реку.

У классического анархиста батьки Махно во время войны существовала даже собственная чрезвычайка: «Я Лева Задов, со мной шутить не надо!» И те, кто шутить пытался, раскаивались в этом, но слишком поздно. «Когда Махно находился в Гуляйполе, абсолютная власть, в том числе власть казнить и миловать, принадлежала ему одному», — пишет его биограф.

Вот вам и анархия с монархией, вот вам и вольность с тоталитаризмом.

И эти социальные нормы пронизывали русское общество по всей вертикали. Начиная с низов. Основу нашей жизни всегда составляли коллективы — крестьянская община, городская артель, монашеская киновия. А сверху — царь-батюшка или генеральный секретарь с абсолютной, как у анархиста Махно, властью. На время чрезвычайного положения. А нечрезвычайного в нашей истории и не было.

Вот как об этой нашей суровой исторической реальности пишет Иван Солоневич: «Монгольская степь поставила перед русским народом вопрос о борьбе не на жизнь, а на смерть — и поплатилась жизнью.

Однако и наши потери были чудовищны. Периодически выжигались городские центры страны… разорялось и разбегалось крестьянское население, лучшие элементы страны или гибли в боях или уводились в полон, и надо всей страной в течение почти тысячи лет устанавливался постоянный и вызванный беспощадной неизбежностью режим военного положения.

Западная Европа ничего подобного не знала. Никакие степняки не уводили в рабство ее населения. Западная Европа тихо и семейственно резала себя сама. Руси же пришлось с первых дней своего существования до 1941 года включительно бороться за голую жизнь на своей земле».

Давно замечено, что каждый народ представляет порядок на небе соответственно установленному на его земле общественному порядку.

Их, протестантский, бог все предусмотрел, все предписал и все расписал, а за тобой остается лишь подчиняться не рассуждая. За тебя бог рассудил.

А у нас… Живем в лесу, молимся колесу. Вот у В.О. Ключевского: «В 1636 г. один черемис в Казани на вопрос Олеария, знает ли он, кто сотворил небо и землю, дал ответ, записанный Олеарием так: „tzort sneit“». Что означает в переводе с черемисского на русский — черт знает. Но какова прусская пунктуальность Олеария! Ни бельмеса не понимая по-черемисски, он записал ответ с дотошностью, поразительной даже для немца. Русский писатель не смог бы сохранить для истории этот наш универсальный черемисско-русский догмат веры.

У натовской цивилизации все базируется на основополагающей черте характера — на эгоизме, индивидуализме, стремлении получить максимальную выгоду за счет кого угодно: за счет ближнего, общества, природы. И потому становится прозрачно ясно, что без насильственного регулирования тут не предотвратишь всеобщего взаимопожирания. Если за индивидуалистом не будет следить сверху недреманое око всевластного господа бога, живых в мире индивидуализма никого не останется. А земное воплощение протестантского небесного порядка — правовое государство, главенство закона над гражданином, регламентация, тотальный контроль во избежание злоупотреблений. Как можно без прокурорского надзора? Их бог ли — закон, их закон ли — бог, tzort sneit.

Русскому, чукче, черемису это возведение Закона на пьедестал и в самом деле непонятно. Опрашиваю студенток из группы юристов: «Вы, в своей личной жизни, будете заключать брачный контракт?» Мгновенная инстинктивная реакция: «Нет, не будем!» А почему? Задумываются.

Не по-русски это как-то. Контракт — это юридическая гарантия. Мало ли что… А вдруг обманывает, что любит до гроба, что жизни не пожалеет ради счастья любимой? А вдруг одна останешься, с ребенком на руках, без копейки, ни кола ни двора… И все-таки — нет, обойдемся без контрактов. Что же это за брак, если с самого первого шага недоверие? Не веришь — не женись, а женился — как в омут головой, без оглядки, пропадай моя телега, все четыре колеса!

Так что не подходим мы ни по какой статье под требования рыночно-конурентного законопослушно-правового общества. Ни права у нас, ни закона, ни рынка, ни конкуренции.

И даже наши нынешние новые русские, выродки из рода людского, они ведь тоже неконкурентоспособны. Хоть и барыги и хапуги, примитив, но они ведь тоже русские, а этого не вытравишь за десять лет «перестройки» и «реформ».

Самый последний разбойник на внешнем рынке должен быть элегантным как рояль, он должен быть изысканным и утонченным… Здесь нужно тонкое искусство лицемерия, нужно овладеть рыночной улыбкой, той самой, которой американцы, настоящие янки, двести лет овладевали; нужна личина, сросшаяся с лицом. А от наших бизнесменов за версту зоной несет, и живут они и не по совести, и не по закону, а по понятиям, и языком они не владеют, тем самым, который дан человеку, чтобы скрывать свои мысли. А это совершенно необходимо.

В облике типичного русского заметен, по В.О. Ключевскому, финский элемент. Вот уж с чем я полностью согласен. Как-то раз в командировке в Ленинграде пришлось мне заночевать в гостинице колхозного Василеостровского рынка. Комната огромнейшая, человек на тридцать. Не успел я расположиться, подходит ко мне компания, все как на подбор рыжие и ражие, и приветливо что-то говорят, а я ни слова не могу понять. Извините, говорю, ребята, я совершенно не Копенгаген. Страшно удивились собеседники: «Как, разве ты не эстонец?» Ну, может и эстонец, у меня родословная не далее третьего колена, — tzort sneit, кто был в соседях у моей прабабушки?

Ядром русского народа были славяне, в лесном Поволжье нация пополнилась финнами, и в нашем проникновении на их территорию не было ни малейшего оттенка завоевания, это было просто расселение. Как и в дальнейшем продвижении на север до Ледовитого океана и на восток до Тихого. Ни одного племени русские не истребили, ни одного не оттеснили, не было порабощения аборигенов в нашей истории, как это было типично для западной колонизации. Что, вывозили русские нанайцев и чукчей на продажу в трюмах своих кораблей на заморские плантации? Или хотя бы в Тамбов и Воронеж, где у нас всегда была нехватка рабочих рук на помещичьих полях?

После финнов в формировании нашего генотипа несомненно участие татар, да иначе и быть не могло за двести лет «монгольского ига»; дальше в Сибири к ним присоединились здешние аборигены, и появились «брацковатые», с примесью братской, то есть бурятской крови, челдоны и гураны (моя Валентина, иркутянка, согласно анкете чистая русская, но облик у нее такой, что она сама смеется, — мы из бурятского улуса); на Камчатке русских мужиков завезли поначалу, а потом забыли, а когда вспомнили, то пришлось выделять особое племя камчадалов — язык у них русский, и другого нет, просто со страшным акцентом, а вот внешний облик корякско-ительменский. В Якутии русские объякутились, на Чукотке очукотились.

Почему же русские, изначально «великороссы», так беспрепятственно смешивались со всеми северными и восточными народами? Да потому что не было между ними культурно-духовных барьеров. Русские всюду находились в сфере своей собственной, общечеловеческой, то есть не натовской, цивилизации, их обычаи и устои, социальные нормы полностью совпадали с таковыми всех местных племен, и русские ни на какие народы не смотрели сверху вниз, и не чувствовали себя среди «чужих» действительно чужими. Наши новоселы не только несли свою культуру, они без сопротивления и отторжения принимали культуру хозяев местной земли.

Только не надо воспринимать это как что-то само собой разумеющееся. В то же самое время, в тех же самых местах, в области расселения финских племен, тот же самый процесс этногенеза испытали на себе немцы.

Немцы всегда и везде, дома и в гостях, в горе и в радости, и в благополучной и в кризисной ситуации остаются немцами. Вот какие впечатления оставили долгие годы жизни среди местного деревенского населения Германии у русского писателя И. Л. Солоневича:
«В немецких деревнях не купаются в реках и прудах, не поют, не водят хороводов, и „добрососедскими отношениями“ не интересуются никак. Каждый двор — это маленький феодальный замок, отгороженный от всего остального. И владельцем этого замка является пфенниг — беспощадный, всесильный, всепоглощающий пфенниг».

Русский нынче не только великоросс, но и украинец, и белорус… И разделять эту национальную общность — все равно что докапываться, кто мы — дреговичи, поляне, радимичи или вятичи.

А ведь в двадцатом веке активно шел процесс формирования еще более широкой национальной общности — советский человек. «Русскоязычное население» было объединено не только использованием общегосударственного языка. И культурная, и духовная общность, единая коллективистская, нестяжательская сущность, одинаковые гуманистические социалистические идеалы — формировались совершенно несомненно. И дружба народов была отнюдь не пустым звуком и вовсе не пропагандистским штампом, как нас пытаются убедить нынче. И в колхозе на «шефских» отработках, в очереди, в аэропорту, в экспедиции, на конференции — везде межнациональное общение было беспроблемным. На одном многодневном зарубежном симпозиуме, помню, мы четверо — я, азербайджанец, киргиз и немец из Бишкека — образовали «азиатскую фракцию», мы садились обедать за одним столом, в аудитории занимали места рядом, и вообще подружились. Научные разногласия играли гораздо большую роль, чем принадлежность к разным нациям, даже расам. В каких только глухих закоулках Украины, Кавказа, Средней Азии и Молдавии я не побывал, не говоря уж о Сибири и Дальнем Востоке, — никто из местных не давал мне понять, что я не такой, как они.

Особенно подкупило меня отношение коренных жителей в Молдавии. Я бывал там в таких компаниях, где, кроме меня, русских не было вообще. Разговор шел, естественно, на молдавском языке. И вот старушка, сидевшая рядом со мной, переводила, спотыкаясь, потому что не сильна была она в русском литературном: «Штефан сказал вот что… А Марийкуцэ сказала, что…» Такую простонародную, глубоко народную деликатность я не забуду никогда.

И вот уже в последние годы студентка-заочница поделилась светлыми воспоминаниями. В доперестроечную эпоху жила она в Восточном Казахстане. В деревне — полный интернационал: русские, казахи, чеченцы, немцы. Да разве, говорит, мы различали, кто есть кто? Особенно дружила с немцем, замуж собиралась, но… Не сложилось. Однако национальные проблемы здесь были ни при чем.

У другой студентки, Тани Олексенко, родители уехали в Израиль, а она с бабушкой в Хабаровске осталась. Не хочу, говорит, уезжать из России. Ты хоть в гости съезди, говорю, все-таки родители…

Елена Катрич — поэтесса из Владивостока. Мне очень нравятся ее стихи, они глубокие, искренние, философские. И я часто цитирую их, когда пишу о самых интимных струнах человеческой природы. Особенно трогательны строки о русской душе, о черном хлебе, о старике Масаюки Сато, который на родине в Японии не смог забыть о России, где провел он много лет в плену… И вдруг получаю я письмо из Израиля. Не выдержала Елена житейской безысходности, беспросветным показалось ей будущее дочери, и вот нашла она в своем происхождении еврейские корни, уехала, присылает стихи с оттенками ностальгии. Прошу считать меня, пишет, в длительной командировке.

Весь Север Евразии — привычная для нас климатическая зона, и когда русские попадали на эти земли, то они легко здесь укоренялись. Примеров множество, тут можно вспомнить и семейство Лыковых в «Таежном тупике», и казаков на Чукотке, и русских робинзонов на Сахалине и наших поселенцев в Приамурье, осевших здесь после Нерчинского договора, когда никакой правительственной колонизации не было. Они заводили здесь семьи, обрастали родственными связями с аборигенами, вживались в их быт и культуру.

А кто мешал китайцам и японцам? Их было много в Приамурье и на Сахалине — рыбаков, торговцев, хунхузов, браконьеров. Но они или оставались здесь несемейными, или устраивали себе гаремы, превращали местных жителей в рабов. Но не приживались. В любом случае оставались временщиками. Увы, не та культура.

Вопрос ведь не в том, чтобы выжить, а чтобы почувствовать себя родным этой земле и полюбить ее, чтобы радоваться жизни здесь и не мечтать ни о какой другой жизни.

Со всеми другими родственными душами мы были одинаково безалаберными, беззаботными, потому что сделал нас такими непредсказуемый наш климат: ты готовишься к засухе, а на тебя нахлынет наводнение, ты лихорадочно строишь загоны для скота, чтобы уберечь его от мороза, а среди зимы вдруг нагрянет оттепель и после нее наст покроется коркой льда, и табуны сгинут от бескормицы, потому что не пробьет скотина лед копытами, а если и пробьет, то изранит копыта, и нападет на табун «хромая болезнь»…

Одна была надежда — а вдруг у соседа обстоятельства сложились более благоприятно, и он уберег свой табун, не даст же он тебе пропасть с голоду! Ведь не станет же он злоупотреблять твоей бедой, наживаться на твоем горе, продавать тебе втридорога кусок, за который ты и в самом деле отдашь все свое достояние, если оно у тебя есть.

Вот это нас и объединило. Потому и скифы мы, азиаты мы с раскосыми и жадными очами…