А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Кимонко ДжансиКлипель ВладимирКононов ВикторКоренев ВладимирКузьмин ГеоргийКулыгин ПётрКучеренко СергейКялундзюга ВалентинаКомаров ПётрКабушкин НиколайКазакевич ЭммануилКазакова РиммаКовалёв ЮрийКозлов ГеннадийКомар ИринаКопалыгин БорисКостенко ИринаКостюк НатальяКохан Евгений

Коренев Владимир

Коренев В.

КОРЕНЕВ Владимир Владимирович

Родился 16 октября 1939 г. во Владивостоке. С 1957 г. жил в Комсомольске-на-Амуре. Здесь, окончив школу, поступил в техническое училище, затем работал. В 1963 г. его первые повести «Шаман-Коса» и «Пусть всюду шумят тополя» вышли в Хабаровском книжном издательстве отдельной книгой.

В сборниках повестей и рассказов «Красная рыба», «Дорога в сосновый бор», «Амгуньский стрежень» автор рассказывает о жизни амурских рыбаков. Повесть «Дениска» и сборник очерков «Колокола сквозь листья» повествуют о строителях БАМа. Участник VI Всесоюзного совещания молодых писателей.

Член Союза писателей СССР (России). Умер в Комсомольске-на-Амуре в августе 1998 года.

БАМ, ПОСЕЛОК ЛИСТВЕННЫЙ
Очерк

Валера Цивинский из запасов фанеры выбрал самый лучший без сучков и трещин березовый лист, расчертил его карандашом, принес баночку красной эмали, широкую кисть и, высовывая кончик языка и потея, вывел первые два слова: «Пос. ЛИСТВЕННЫЙ».

Написал, отошел на два шага в сторону, прищурился и склонил набок голову. Прищурились и склонили головы набок двенадцать монтажников, стопорами на плечах, в телогрейках, запыленных кирзовых сапогах. Бригадир Саша Шалабин цокнул языком, продолжая с прищуром рассматривать еще не подсохшие буквы, сказал:
— Нормально. Пиши дальше, Валера.

Валера с не меньшим усердием вывел чуть ниже еще две строки:
«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!» Потом он краской взял написанное в рамочку. Вытер кисть и отошел в сторону.
— Что надо! — сказали монтажники.
— Как отпечатано.

На другой день они прибили фанерный лист на две близко стоящие лиственницы на границе будущего поселка. Начальник колонны Саша Процко остановился около высокой лиственницы с белой свежей затесью.
— Ось просеки. Рубить три метра вправо, три метра влево.

Утопая во мху, путаясь в зарослях болотного багульника, разбрелись. Ударили топоры. Рыжие иголки осыпали головы и плечи.

Накануне вечером мне позвонил главный инженер мостоотряда Евгений Дмитриевич Коростелев.
— …Завтра в три часа дня колонна отбывает от Нового Мира. Есть одно место в мягком вагоне.

Предложение было неожиданным, я даже растерялся.
— Не успею оформить командировку… Коростелев был спокоен:
— Ерунда, мелочь. Я финансирую. Подходит?.. Завтра в три. Я принялся за сборы.

Жена принесла новый блокнот.
— Сколько ты там собираешься пробыть?

Идем к мягкому вагону в голове колонны. Процко ступает так, будто вдавливает в грунт камешки туристскими на толстой рифленой подошве ботинками. Я с Коростелевым шага на два сзади.
— Парень башковитый, хваткий. Ургал от него многого потребует, но и даст немало, — говорит Коростелев.
— Там спросить будет не у кого… Сам — голова. Думаем, справится. У него хорошая практика — саратовский мост, ГЭС Саратовская, мосты одной трассы. Проходчиком на строительстве харьковского моста работал, три года был командиром строительных отрядов. У нас два года.
— Мостовик потомственный?
— Нет. Отец у него всю жизнь проучительствовал. Есть районный центр на Украине — Нежин.

Подошли к вагону. Процко быстро, легко вспрыгнул на подножку. Коростелев протянул руку — у него свои дела. Мы распрощались…

В вагоне шум, гвалт, накурено. В первом купе пожилой приземистый мужчина говорит женщине:
— Ты, Марья, все пиши, чтоб я в курсе был. Светкины тетрадки чтоб смотрела…
— И гладит по белой головке девочку лет девяти.

И во втором купе — семья, и в третьем. В проеме двери четвертого купе стоит рыжий сухощавый мужчина с усеянным веснушками лицом.

В купе ступить некуда. Протиснулись — потеснились мужики. Рыжий наполнил стаканы:
— За Бурею!

Один, невысокий, хмурит брови, смотрит на друзей с завистью:
— Не отпустили меня. Коростелев говорит: здесь нужен, а мне, может, с вами хочется, а? 
— Не бедуй, Володька, останется и на твою долю, — успокаивает его рыжий, похлопывая ладонищей по крутому Володькиному плечу.

В купе говорят все разом, и ничего уже не разобрать. А под насыпью у вагона пляшут, оттуда вдруг выпорхнула голосистая песня: «Дан приказ ему на запад…»

И то ли от слов, то ли от многоголосого говора, вспышек смеха и слез на глазах у женщин показалось мне, что это не один наш состав, а множество составов — вся стройка готовится сейчас тронуться в путь, как в решающий бой. И ребята в касках, как воины, легко и свободно идут в сражение. Вот только распрощаются с родными, друзьями. В стороне парень с девушкой. Девушка припала к его груди. Он что-то говорит ей быстро, а она слабо улыбается и часто-часто моргает — сдерживает слезы, и не может сдержать, катятся они горошинками по щекам. Парень каску сбил на затылок, выпростав льняной чуб. Лицо открытое, голубоглазое.

А его уже зовут, и в проходе гремят сапоги.

У первого купе мужчина приобнял всхлипывающую жену, уговаривает ее растерянно:
— Ну, Мария, ладно, ладно. Будет тебе…

Над ними навис высокий парень, что плясал «русскую» под насыпью.

 — Ты что, Мария, никак на войну Василия своего провожаешь? — и засмеялся белозубо.
— Петь-плясать нужно! «Эх, да я цыгана полюбила…» — запел, ударяя в ладоши, заходил чертом.

Состав дергается.

 — Напишу я, — обещает муж Марии и легонько подталкивает ее к выходу.
— Хорошего всего вам, мужики, там!
— Марку держите амурскую на Бурее!
— Не уроним!

Мужики на прощание неловко потискали друг друга, уже на ходу прыгали с подножки. Колонна двинулась в путь, гремел марш, ветер полоскал яркие флаги. И тихо на какой-то момент стало в вагоне; только стук колес слышен да полощут флаги. А за окном летят назад березы. И темнеет уже.

Я думаю, что заставило этих людей сорваться с места, ехать на Бурею, где для них ничего пока нет, кроме этого мягкого вагона и нескольких теплушек на колесах: все — с первого колышка, с первой просеки — нужно там сделать самим. А днями ударят в полную силу морозы, упадет снег, задуют северные ветры.

Сашка выходит в тамбур, курит, смотрит на флаг, закрывающий пол-окна. На мостовиках, как я заметил, лежит печать, отличающая их от людей других профессий. Дело, видно, в особенности, в необычности их труда — непонятного и недоступного для других.

А поезд мчался в ночи мимо станций и полустанков — вперед и вперед. Он шёл зеленой улицей. Он спешил на БАМ.

Через заднюю дверь тенью метнулся на ближнюю платформу Фомичев. Прижимаясь к вздетому на растяжки КрАЗу, обошел его вокруг. Вернулся, отряхнул с ладоней хлопком пыль.
— Полный порядочек! — под тонкой белой рубашкой полосато угадывается морская тельняшка.
— Второй раз этой дорожкой, под этим лозунгом.
— На БАМ?
— Да. Зимой отряд командировал нас на машинах на участок БАМ — Тында. Немного дома пожили — теперь вот на Ургал. На Амуре сейчас скучно стало, все, как говорится, в своей колее. А я люблю, чтобы вверх ногами все было — интересно дело на ноги ставить! — и он засмеялся.
— С детства я к цирку неравнодушен. А со мной Толя Кузнецов — у него тоже КрАЗ. Помните парня, который плясал после митинга? Это он и есть. А вот Ваня. Ваня Крикунов — человек небольшого роста, ни фигурой, ни лицом не подходит к избранной им специальности (он помощник экскаваторщика). Ходит он легко, в такт шагам колышутся на голове легкие кольца волос.
— Чайку хотите, ребята? Я такой чаек сварил!

Всю ночь стучал состав колесами, а утром миновали Биробиджан, Виру. В Известковой у нас остановка, здесь будут формировать состав на Чегдомын. Все повыскакивали из вагона, пустились вдоль колонны — все ли в порядке.

Минут через десять возвращаются гурьбой, ведут двух девочек с чемоданчиками. Девочки упираются.
— В чем дело? — спрашивает начальник колонны Процко сурово. И брови черные свел.

Высокий, белобрысый парень в цветистой рубашке гасит улыбку:
— А вот у них и спроси. Гога их в своей теплушке обнаружил. С нами ехать хотят, — и прыскает, прикрывая ладошкой рот.
— Как вы туда попали, девочки?
— Сели, и все. — И вдруг в один голос:
— Дяденьки, возьмите на БАМ!
— Как вы оказались в теплушке? — допытывается Процко.
— А мы заранее… Возьмите нас.
— Вначале подрастите немного.
— Процко отворачивается, боится, наверное, что не хватит твердости. Потом говорит:
— Шалабин, накорми людей. Я схожу к начальнику станции — у них небось и на билет не наберется на обратную дорогу.

Но и двух шагов не успел Процко сделать, как окружили его ребята из только что прибывшего поезда.
— Это вы едете на БАМ? Давайте договоримся: месяц-два, а потом вы берете нас к себе, а? Гляди — орлы! Давай «добро»! Адрес какой?
— Адрес могу дать, а «добро» — пока нет. Ближе к весне пишите — отвечу. Согласны?

Довольные ребята бегут к своему составу — поехали дальше. Машут мостовикам руками, столпившись в тамбуре.

А скоро и наш состав трогается. Поезд втянулся в узкий распадок, и сбоку зазмеилась, сверкая на перекрестках, речушка.

В дверях тамбура азербайджанец Жорж Абушев — Гога. Смотрит на крутые скальные срывы, на прямые, как свечи, лиственницы и молчит. Его трогает за плечо Шалабин:
— Не Ташкент, да, Гога?
— Не говори, друг…
— Ничего, привыкнешь. Шашлыки нам делать будешь, Гога? Или нет?
— Как — нет? Буду. Шампур, мяса кусочек, лук, помидор, соль, перец, немножко уксус — пальчики лизать будешь. Баран хороший нужен.
— И чача, — подсказывает Шалабин. Гога улыбается.

Остаются позади деревянные строения полустанков с мудреными труднозапоминающимися названиями.

На полустанке Таракилок ожидали, пока пройдет встречный. Десантники повыскакивали из вагонов, спустились под насыпь, напали на переспелую бруснику. Гога ходил по шпалам взад-вперед вдоль состава, занятый какими-то своими раздумьями. Запел вдруг громко. На своем языке пел, про Баку.

К ручейку под мосток сбежал по откосу Процко, встал на колени — испил. Глаза засверкали радостно:
— Да-а! — а потом вдруг сразу погас, грустно посмотрел на меня: — Скоро приедем на место…
— Замолчал, упрямо набычил голову.
«Клондайк», — вспомнилось мне. Он, наверное, думал о том же.
— По Джеку Лондону у нас получается, — сказал он вчера, когда мы вечером стояли в тамбуре. Сказал, помолчал, подумал, как бы взвешивая в уме высказанное сравнение, утвердился в его верности: — Чистый Клондайк… Ну что ж, посмотрим… посмотрим, кто кого. Главное — окопаться быстро. А тут вся надежда на ребят, как работать будут.

В соседнем купе — Шалабин и человек шесть монтажников. Шалабин — человек, много повидавший, родился в Воткинске, оттуда пошел по свету: был колхозником, работал шахтером в Кузбассе, в Якутии, строил мосты через Тобол, Каму, Сарапул, Амур.

- Здесь на Бурее, говорят, морозы сильные, а ветров нет. И мошки, говорят, нет, — сказал Шалабин.
— Зимой, — докончил за него Саша Живенко, и все рассмеялись.

Колесников оторвался от работы — подкручивал какие-то винтики в электробритве: «Вот разоржались», — и сам заулыбался, продолжая орудовать отверткой. Он, наверное, не может и минуты просидеть сложа руки — все что-то делает, ладит не спеша, с удовольствием. Закончив, придирчиво оглядывает сделанную работу и принимается за другую; лицо у него сурово-сосредоточен?ное: даже когда убирал со стола и протирал влажной тряпкой полы в купе, это выражение не сходило с его лица. Видно, привык человек любую работу выполнять с полной отдачей сил. И еще заметил я: любил он чистоту и порядок во всем. Попалась ему на глаза рубаха Шалабина без пуговицы на манжете — достал кепку, в которой с изнанки хранил иголку, обмотанную ниткой, пуговицу отыскал в коробочке подходящую, пришил. В больших мозолистых пальцах иголка выглядела до смешного маленькой, но как проворно мелькала она в этих пальцах.

 — В Баку как, охота? — спрашивает Шалабин молчаливого азербайджанца, Гогиного товарища.
— Слушай, не обижайся. Все забываю, как тебя звать.
— Тавакул Аббасов. Лучше — Толя. Толя зови.
— Первый раз здесь, Тавакул?
— Первый конечно. Баку я жил. Хочу дом строить — лесу нет. Здесь лесу куплю, целый вагон куплю, в Баку увезу — дом строить.

Гаснет улыбка на лице Шалабина. Василий Иванович давно уже смотрит в окно. И наливаются краской тугие щеки Тавакула.

Стучат колеса, светло струится внизу Тырма.
УРГАЛ.

Дождь продолжал сыпать, и ему не видно конца. Нахохленная, мрачная стояла вдоль трассы тайга, и Ургал вышел навстречу тоже нахохленный и мрачный. Процко надел толстый свитер грубой вязки, поверх натянул сухо шелестящую болоневую куртку, почти на брови надвинул кепку и пошел под прямыми струями.