А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Иванов ВсеволодИлюшин Владимир

Илюшин Владимир

Илюшин В.

ИЛЮШИН Владимир Владимирович

Родился 14 июня 1960 г. в с. Новоалександровка Тамбовского района Амурской области. Окончил Литературный институт им. Горького. Работал в типографии, грузчиком, кочегаром, в геодезической партии «Дальгипроводхоза», сотрудничал в газетах Амурской области и Хабаровского края. Печатался в журнале «Дальний Восток», в альманахах «Литературный Владивосток», «Приамурье мое», «Литературное Приамурье». В 1987 г. вышла первая книга — роман «Тихоокеанское шоссе», следом вышли рассказы и повести «Первому встречному», роман «Письма осени».

Член Союза писателей России. Умер в Хабаровске в 2001 г. 

ГЛИНЯНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Отрывок из повести

Всю эту местность, прилегающую к кирпичному заводу, называли почему-то Гарнизон, и кто знал, что слышалось людям в этом слове. Но для мальчика это было не просто слово, не просто название, это было все: и отец с матерью, и родина, и земля, и воздух.

В этом слове был для него весь мир, потому что раньше ведь ничего не было, только огромная темнота, в которой он барахтался один, пугаясь и плача, и от которой спасало ощущение материнского тепла. А потом из этой темноты потихоньку стали проступать контуры высокой темной комнаты с тюлевыми занавесками на окнах, и все тогда казалось огромным, немыслимо гигантским: и табуретки, и стол, под который он ходил пешком, чуть пошатываясь на неустойчивых еще ногах, и соседская кошка, что иногда подходила и стояла на пороге, глядя на него зелеными прозрачными глазами, излучая ровное, мурлыкающее тепло, чем-то похожее на материнское. Все было таким большим, что жить было до ужаса интересно. Он помнил: вот, пыхтя от натуги и спотыкаясь, тащит он по полу тяжелый, испачканный глиной отцовский сапог, а отец с матерью, обнявшись, сидят на кровати, они смотрят на него блестящими глазами и оба смеются. И еще доносило оттуда, из времени, которое он плохо помнил и совсем не понимал, одну картину: что-то голубое, немыслимо высокое, высокое до головокружения, и там, в этом голубом, летают ласточки, а на земле стоят после дождя лужи, и отец, присев рядом на корточки и придерживая его тельце громадными ладонями, объясняет ему:
— Вот это, Ваня, небо, а это — птички, а это, — отцовский палец указывал на бараки, — это дома, в них люди живут…

Он даже помнил, что голос у отца был тихий и довольный, будто бы сами эти слова доставляли ему удовольствие. Мальчик вспомнил все это тогда, когда у него появилась память. Раньше ее не было, каждый новый день заслонял собой прежний, и в этом нетерпеливом познании не было никакой охоты останавливаться и о чем-то вспоминать, что-то держать в памяти.

…В то лето он как будто только научился понимать, что живет и это не просто веселый сон, в котором все течет от праздника к празднику, а что-то непонятно переменчивое, хрупкое и временное, о чем напоминали боль в коленях, покрытых ссадинами, и страх, который вдруг охватывал его, когда из-под ног уходило глинистое скользкое дно карьера и надо было, тараща глаза и что есть силы колотя руками, проплыть какой-нибудь метр, чтобы кончиками пальцев облегченно ощутить твердь.

В общем, это было странное ощущение — ощущение жизни: лучше было бы не знать его вовсе, потому что иногда что-то вдруг подкатывало, и мальчик замирал, моргая от безотчетной щемящей печали, и сам себе казался очень маленьким, слабым, хрупким и, готовясь зареветь, стремглав бежал к матери, если она была рядом, чтобы, зарывшись в ее юбке, притулившись к теплым надежным колоннам ее ног, под тяжелой рукой, гладящей его голову сильно, шершаво и ласково, пережить все страхи, уснуть, а проснувшись, опять увидеть веселые солнечные зайчики в окнах, пушистые, теплые, неуловимые, созданные для веселья и тепла, и опять, легко и бездумно, воробьем, лететь, лететь, поддергивая лямку шаровар и пережевывая ломоть хлеба, намоченного водой и посыпанного сверху сахаром, лететь в жар дня, в котором он различал зеленую и фиолетовую радугу и темные провалы-колодцы, выстроенные в небе для каких-то огромных ведер…

О нет, не так все просто было в этом уютном, зеленом тепле! Но было ощущение связи и защищенности, хотя в мире явно были опасности, о которых мальчик пока не знал. Казалось, они проявляли себя только ночью, когда все люди прятались по домам. И еще много было загадочного: не доброго, не злого — непонятного. Такой вещью, например, был ток. От тока был свет, но он был опасен. Как-то отца при мальчике ударило током, и сын потом долго ходил потрясенный, а если оставался один дома, то залезал под кровать и осторожно выглядывал, не выполз ли ток?

Другой такой вещью был Глиняный человек, его слепил приезжий художник. Было это так.

Он помнил, как бежал домой после дождя, разбрызгивая босыми ногами грязь, высоко над годовой летали ласточки, и на заводе уже было тихо. Он прибежал к своему бараку, помыл в луже ноги и, потянувшись на цыпочках, повис на тяжелой двери, проехав вместе с ней, когда она открылась.

Мальчик вскочил за занавеску и сразу услышал чужой смех. Мать что-то жарила на керосинке в углу, отгороженном ситцевой занавеской, а посреди комнаты за круглым столом, над которым низко висел матерчатый абажур с кистями, сидели отец и усатый худощавый незнакомец, а перед ними стояли на скатерти бутылка ядовито-зеленого стекла с белой этикеткой, стаканы и еда на тарелках. Мальчик сразу шмыгнул глазами по тарелкам и не нашел ничего интересного — огурцы, сало и какая-то размазня.

 — А-а! — сказал отец, прервав разговор.
— А вот и мой Ванька!

Он встал из-за стола, отодвинув стул, приземистый, широкоплечий, чуть кривоногий и горбоносый. Затылок у него был наголо неровно стрижен, а пшеничный курчавый чуб падал на глаза. Он, видимо, еще не переоделся после работы, только умылся, и от него сильно пахло бензином, маслом, дерматином.

Отец подхватил мальчика, подбросил, а потам с размаху сел, посадил его на колено и потянулся за стаканом.

 — Знакомься, — сказал он, — это дядя Коля, мы с ним в армии служили!
— Ну как, ничего пацан, а? — спросил он, обращаясь к усатому.
— А Зэк мне сделает ружье, чтоб косточками стреляло! — похвастался мальчик, потому что эта новость с самого утра распирала его.
— Это этот ваш, что ли? — неопределенно спросил художник.
— Этот, тот самый! — сказал отец и, дав мальчику подзатыльник, ссадил его с колен…

Утром гость ушел на завод, захватив свой солдатский вещмешок, и уже на следующий день мальчик увидел, что усатый в заводском дворе что-то рисует на куске фанеры. Это был плакат, на котором стоял, вытянув руку вверх, белозубый молодой мужчина в рабочем комбинезоне, чем-то похожий на отца, а рядом с ним — женщина со снопом колосьев, похожая на мать. Это были не дни, а сплошной восторг! У мальчика даже дыхание подпирало, и хотелось бежать, бежать, бежать и кричать: «Ура-а-а!»

Художник нарисовал еще несколько плакатов, потом что-то написал на длинных полосах красной материи, а из кусков ржавой проволоки при помощи Зэка сделал каркас и стал набивать его сырой глиной, которую ему носил в ведре рабочий. Ребятишки целыми днями стояли кружком и наблюдали, как ком глины постепенно приобретает очертания человеческой фигуры до пояса. Во дворе заводской конторы была заросшая травой могила, окруженная штакетником, на могиле стояла облезшая фанерная пирамидка с жестяной звездой. По рассказу отца, мальчик знал, что там похоронен красный партизан, которого беляки расстреляли вот здесь, у кирпичного завода. Художник делал ему памятник. Вообще, все, что он делал, было весело. Кругом царил скучный серый цвет — цвет обветшавших дощатых стен завода, бараков, сараев, а плакаты были красочные, яркие, на них приятно было посмотреть, и веселей становилось на душе.

Художник лепил глиняного человека несколько дней. Иногда вдруг сминал ему лицо, которое уже проступало из неряшливых нашлепок глины, и начинал заново, потом ему опять что-нибудь не нравилось, и он ходил вокруг заготовки, держа на весу испачканные глиной руки. На заводе он пропадал до самой темноты. Раза два заходил к отцу, и они опять сидели и выпивали, а как-то раз художник попросил у матери клеенку и в два счета нарисовал на ней лес, озеро, по озеру плыл лебедь, а на спине у него сидела женщина в белом воздушном платье, и лидо у нее было точь-в-точь, как у матери. Когда клеенка высохла, мать повесила ее над кроватью, но мальчик никак не мог поверить, что тут все чисто, и, задирая край клеенки, заглядывал внутрь, точно ожидал, что там кто-то есть.

Примерно через неделю художник закончил работу, теперь уже ясно видны были лицо, чуть задранное кверху, шапка-кубанка, отвороты шинели, ремни и усы. Глиняного человека поставили на помост, и четверо рабочих унесли его в завод.

И вот настал день открытия памятника. Утром отец выбрился, надел чистую белую рубаху, а мать — платье в горошек. Мальчика тоже приодели — он был в матросской курточке и коротких штанах; на ноги ему надели новенькие пахучие сандалеты, но на дороге вечно стояла грязь, и отец взял его на руки, а мать сняла туфли и пошла босиком. Когда они пришли к конторе, там уже толклось немало народу. Тут же играла гармошка, но потихоньку, и никто пока не плясал.

Памятник стоял на кирпичном постаменте, и сверху его покрывала белая простыня. Чуть сбоку — деревянная трибуна, обтянутая красной материей, и рядом с ней переминались музыканты с трубами и барабанами. Над трибуной висел фасный транспарант, но читать мальчик еще не умел и смотрел на все, открыв рот.

Когда собралась большая толпа, на трибуну поднялся человек в сапогах, галифе и френче. Он пригладил зачесанные на затылок волосы и строго сказал: «Товарищи!» Все захлопали, и мальчик тоже захлопал. Человек в галифе говорил долго, а когда закончил, все захлопали опять. Потом на трибуну поднялся сморщенный старик с медалями на пиджаке и тоже стал говорить. В середине своего рассказа он вдруг заплакал, но потом сдержался и опять продолжал речь, грозя кому-то кулаком и тонким фальцетом выкрикивая что-то, а все начинали хлопать и кричать. Мальчик этих слов не знал, он слышал их редко и еще не понимал, что они значат.

Потом заиграл оркестр, с памятника сдернули простыню, и мальчик чуть не вскрикнул, потому что Глиняный человек был белый! А человек в галифе пошел к нему, держа в ладонях небольшой металлический блестящий цилиндрик. У самого памятника он остановился, вытащил бумажку и стал читать, что в ней написано. Когда он закончил, все закричали «Ура!» и захлопали. Человек в галифе наклонился, и мальчик увидел в кирпичном постаменте отверстие, туда-то человек в галифе положил цилиндрик и, сделав рукой знак, отступил. Тут же подошли двое рабочих с мастерками и ведерком раствора. Ведро было новенькое, блестящее, им еще ни разу не пользовались, а оба они были в костюмах с засученными рукавами. Они быстро заделали отверстие и прикрепили сверху блестящую металлическую пластину, на которой выделялись буквы.

Мальчик потянул отца за воротник и потребовал, чтобы отец ему прочитал, и отец прочел то, что было написано на пластине: «Здесь покоится красный партизан Григорий Семенович Лоншаков, погибший от рук белобандитов, защищая дело революции».

Рабочие приделали пластину и отступили с ведром в сторону, не зная, куда девать мастерки, а оркестр заиграл, и все запели, перестав переговариваться и переминаться. Отец пел, и мальчик тоже пел, выкрикивая слова песни и восторженно таращась, при этом он все привставал у отца на руках, норовя заглянуть Глиняному человеку в глаза, но это ему никак не удавалось. Потом все стали расходиться, играла гармонь, люди были возбуждены, громко смеялись и говорили друг с другом. Мальчик спросил у отца, где художник и почему его не было видно, и мать сердито сказала: «Пьет твой художник! Запил!»

 — Мам! — сказал мальчик.
— А зачем положили тот железный цилиндрик?
— Это письмо в будущее, — сказал отец.
— Когда меня не будет и тебя не будет, люди достанут его к прочтут. При коммунизме.
— Какие люди?
— Мальчику хотелось плакать от всех этих непонятностей.
— Кто такие?
— Твои потомки! — сказал отец.
— А кто такие потомки?
— Твои дети. Они при коммунизме будут жить и прочитают письмо! Узнают, как мы жили и что нам надо было.

Мальчик на минутку примолк. Вроде бы все сходилось. Глиняный человек должен был передать письмо, и потому он белый, он как бы принарядился, собираясь в гости. Ведь и отец и мать, если к кому-нибудь шли, тоже наряжались. Но потомки — откуда они и кто такие?

 — Па, — спросил мальчик, — а что такое коммунизм?
— Это когда все бесплатно, — сказал отец.
— Все?! — не поверил мальчик.
— Да, все!
— И он может все?
— Все.
— А он мотоцикл может? — спросил мальчик, вдруг пораженный открывшимися ему сказочными возможностями Глиняного человека.
— Может, может, — устало сказал отец, видно было, что он не поспевает за скачущей фантазией сына, и он как бы уступал мальчику.
— И на самолете покататься?
— И на самолете. Подрастешь — покатаешься…

Все это как-то не укладывалось в голове — что вот неподалеку стоит человек, который все может, пускай и глиняный. Мальчик украдкой бегал к памятнику и трогал его. Он был холодный, но он явно что-то мог, иначе не стали бы закладывать в него тот цилиндрик, где было письмо потомкам, которые, как выяснилось, еще даже не появились. Мальчик потихоньку просил себе то одно, то другое, но ничего не сбывалось. Глиняный человек, как видно, был предназначен для другого, и ему некогда было обращать внимание на мелочи, но само его присутствие как-то грело, с ним было надежней. Одно мальчику не нравилось — что стоит в таком месте и по ночам остается один перед кирпичным заводом, куда в сумерки и зайти было страшно и где бродил неряшливый, в расстегнутых штанах сторож Вишняков, который всегда неожиданно возникал в мрачном лабиринте стеллажей с сырым кирпичом и кидался, растопырив руки, на детей, если они вдруг осмеливались на спор побегать по ленте транспортера — кто дальше пробежит.